Балаев никогда не здоровался первым. А в тот Крещенский сочельник – поздоровался.
Я приехала на объект к девяти, как все четырнадцать лет до этого. Новая поликлиника стояла наполовину одетая плиткой, наполовину голая – серые бетонные стены ждали меня. Мороз держался под двадцать, пар изо рта шёл густо, как дым от костра. Я притопнула валенками, сбила снег с подола телогрейки. Балаев стоял у бытовки, засунув руки в карманы полушубка, и смотрел не в глаза, а куда-то правее моего плеча.
– Галь, доброе утро. Зайди.
Я зашла. В бытовке пахло остывшим чаем и сырым деревом. На столе лежала серая папка. Балаев сел напротив, покрутил в пальцах карандаш.
– Слушай. Сокращение у нас.
Я молчала. Смотрела на его правое плечо – оно у него всегда было ниже левого, ещё с того раза, как он свалился с лесов в две тысячи десятом. Сейчас плечо опустилось совсем низко.
– Как сокращение?
– Ну так. Фирма оптимизируется. Надо одного человека сократить. Решили – тебя.
– Почему меня?
Он не ответил. Отложил карандаш, достал из папки листок.
– Распишись. Тут по собственному – лучше. Стаж сохранится, выплаты пойдут.
– Сергей Петрович. Почему меня?
Он наконец поднял глаза. Глаза у него всегда бегали – от собеседника к двери, туда-сюда, словно искал выход. Вот и сейчас искал.
– Галь. Ну чё ты. Возраст. Женщина. Тяжело зимой на высоте.
– Я четырнадцать лет на высоте.
– Ну вот. И хватит.
За окном бытовки, в мутном от наледи стекле, я увидела движение. Через двор к бухгалтерскому вагончику шёл мужик в новой оранжевой куртке. Незнакомый. В руках у него был свёрнутый лист бумаги. Он шагал так, как шагают люди, которых ждут.
– А это кто? – я кивнула в окно.
Балаев быстро повернулся, посмотрел – и опустил плечо ещё ниже.
– Это… наш новый.
– Плиточник?
– Ну да.
– Откуда?
– Из Ярославля.
Я посмотрела на Балаева. В Ярославле у него жил школьный товарищ, Крюков. Я слышала фамилию на прошлом корпоративе, когда Балаев выпил лишнего и хвастался, что «с Андрюхой с пятого класса за одной партой, теперь он в банке помощником директора». Значит, банк кончился. А у Балаева своя бригада.
– Крюков, да? Андрей.
Балаев моргнул. Два раза.
– А тебе какая разница.
– Никакой.
Я взяла ручку. На листке «по собственному желанию» было уже напечатано моим почерком, только без подписи. Кто-то за меня даже дату проставил. Я расписалась. Рука не дрожала – и это удивило меня больше всего. Утолщение у среднего сустава правого пальца, которое за четырнадцать лет выросло от постоянного давления шпателя, – оно как будто отдельно от меня вывело закорючку.
– Отработку не надо?
– Ну, если не надо – не надо. Оформим задним числом, на две недели. Трудовую отдам к вечеру.
– А расчёт?
– Расчёт через неделю, как всегда.
Через неделю. Я встала. Теплело в груди чем-то плохим – не обидой, а холодом.
– С наступающим, Сергей Петрович.
– Чего?
– Крещенским сочельником. Сегодня же.
Он не ответил. Я вышла.
На улице меня обдуло ветром. Мужик в оранжевой куртке как раз вышел из бухгалтерского вагончика. В руках у него была пачка купюр – тонкая, но была. Он шёл мне навстречу, и я рассмотрела лицо. Лет сорок восемь, чисто выбритый, румяный – городской румянец, не уличный. Куртка новая, без единого пятна раствора. Манжеты белые. Когда он поравнялся со мной, я, не здороваясь, глянула на его руки. Ладонь у него была гладкая, как у бухгалтера. Ногти подстрижены ровно, но длинновато – шпатель он если и держал, то последний раз в армии.
– Здрасьте, – сказал он.
Я прошла мимо.
У машины я сняла варежки и посмотрела на свои руки. Серо-розовая полоса сантиметра три на тыльной стороне левой – это ещё две тысячи пятнадцатого, когда плиточный клей попал на перчатку, а я не заметила, и клей ел кожу до красноты, пока я доделывала санузел. Зажило, но отметина осталась. На правой – та самая косточка с утолщением. Четырнадцать лет по восемь часов – это две с половиной тысячи рабочих дней. Каждый день шпатель. Каждый день раствор. Теперь – уже не будет.
Я завела машину. На зеркале висела крестильная иконка Николая Чудотворца – её Виктор повесил, когда купили эту «Приору» пять лет назад. Я посмотрела на Николая. Николай смотрел мимо.
***
Виктор работал в первую смену на моторном. Домой возвращался к пяти. Я приехала в одиннадцать утра. Разделась, повесила телогрейку на крючок. Запах плиточного клея и бетонной пыли шёл от рук, как всегда, – кисловатый, стойкий. Я мыла их час, хотя мыть было уже необязательно. Просто хотелось помыть.
Дочка Аня позвонила в час.
– Мам, я тебя с работы обыскалась. Ты что трубку не берёшь?
– Я не на работе.
– Заболела?
– Уволили.
Молчание. Потом:
– Мам. За что?
– Без «за что».
Я рассказала коротко. Аня молчала. У неё сын двух лет, она в декрете, муж Лёша на вахте. Ей сейчас лишних переживаний не надо.
– Мам, ты уверена, что это по закону? Может, к юристу?
– По закону или нет – там у них уже подписано «по собственному». Я сама расписалась.
– Зачем?!
– Чтоб не унижаться. Чтоб не сидеть с этим человеком в одной бытовке ещё две недели.
Аня всхлипнула. Я положила трубку.
В этот день принято было готовить сочиво – кутью из пшеницы. Мама моя покойная готовила. Я никогда. Я и в церковь-то хожу раза два в год – на Пасху и на Родительскую. А сегодня почему-то подумала: надо пшеницу запарить. Запарила. С изюмом и мёдом, как помнила. Получилось как получилось.
Виктор пришёл в пять. Снял ушанку, увидел кутью на столе и сразу нахмурился.
– Галь. Что случилось?
Мой муж – человек не словоохотливый. За тридцать лет я научилась его читать по одному повороту головы. И он меня так же читал. Я выдохнула.
– Меня сегодня Балаев уволил. Чтобы пристроить школьного товарища из Ярославля. Крюкова – помнишь, он про него хвастался?
Виктор снял куртку. Повесил. Сел на табурет. Долго молчал.
– Суд? – спросил.
– Я расписалась по собственному.
– Дура.
– Знаю.
Он встал, подошёл, обнял меня за плечи – сзади, не разворачивая к себе. Так он делал всегда, когда не знал, что сказать. Я почувствовала, как у меня дрогнуло под рёбрами. Но не заплакала. Я редко плачу.
– Кредит за «Приору» – сто двадцать в месяц. У нас есть запас?
– Зарплату твою через неделю получишь?
– Обещал.
– Ну. Месяц продержимся. А там видно будет.
Он отпустил плечи. Сел напротив, глянул на кутью.
– Это зачем?
– Сочельник.
Он кивнул. Взял ложку. Попробовал.
– Мало мёда.
– Добавлю.
Мы молча поели. Лампа над столом горела тускло – Виктор всё собирался поменять, и никогда не менял.
***
Прошло четыре дня. За четыре дня я дважды сходила в центр занятости, один раз – в кадровое агентство, где девочка лет двадцати пяти посмотрела на меня, как на привидение, и сказала: «У нас вакансий для плиточников нет. Может, уборщицей?» В центре занятости девушка в очках открыла базу, закрыла и развела руками.
– У нас по вашему профилю сейчас ничего. Зима. Может, летом.
– Вы меня в резерв поставьте.
– Поставила.
У нас в городе для отделочников зимой вакансий мало – объекты закрыты, строительство стоит. Летом будет. Сейчас – нет.
Двадцать третьего января, в четверг, в десять утра зазвонил телефон. Номер незнакомый.
– Галина Михайловна? Это Ирина Резник. Помните, кафе «Волжанка» на набережной – в девятнадцатом году я у вас заказывала.
Помнила. Маленькое кафе у Волги, я делала там санузел и часть зала – мраморную плитку со сложным рисунком «ёлочка». Ирина тогда стояла над душой, придиралась, а в конце работы заплакала – от восторга.
– Помню, Ирина.
– Галина Михайловна, у меня беда. Я открываю вторую точку, на Комсомольской. Наняла бригаду через знакомых. Они мне запороли всё. Плитка идёт волной, швы разные, углы не совпадают. Хозяин бригады обещал переделать – прислал другого человека, тот ещё хуже. Я его выгнала сегодня. Вы не посмотрите? Я готова любые деньги.
У меня стукнуло в груди.
– А бригадир у них кто?
– Балаев какой-то. Сергей Петрович. Мне его соседка рекомендовала.
Я закрыла глаза.
– Ирина. Я посмотреть могу. Но вы должны знать. Меня из этой бригады уволили пять дней назад. Вместо меня взяли того, кого вы сегодня выгнали.
На том конце молчание. Потом короткий смешок – почти отчаянный.
– Галина Михайловна. Это же комедия. Приезжайте прямо сейчас.
Я поехала.
***
Кафе на Комсомольской ещё не открылось. Вывеска стояла в углу, завёрнутая в плёнку. Внутри пахло сырым раствором и чем-то ещё – плохо запаренным клеем. Я зашла и сразу поняла, что пахло не сыростью. Пахло халтурой.
Ирина стояла в центре зала – высокая, в пальто поверх рабочего комбинезона, волосы крашенные в медь, узел с лаком на затылке. За пять лет она постарела. Глаза под бровями стали уже, у губ появились короткие линии.
– Галина Михайловна. Смотрите.
Я посмотрела.
Плитка на полу шла волной. Не сильно – глаз заметил, когда я присела. Но шла. Швы разные – где полтора миллиметра, где три. В углу у окна одна плитка была подрезана криво, щель залили серой фугой – не белой, как остальная, а серой. На стене у бара – стандартная мозаика, двадцать на двадцать: листы приклеены внахлёст, один заехал на другой на полсантиметра. Это не брак. Это работа человека, который плитку видел на картинке.
Я провела пальцем по шву. Фуга проседала. Нажала сильнее – крошилась. Сухая. Непромешанная.
– Ирина. Это не переделка. Это всё снимать. До бетона.
– Всё?
– Всё. Иначе через год пойдёт волна большая, плитка начнёт щёлкать. Клиенты заметят.
Она села на стул, оставшийся от прежней бригады. Сняла перчатки.
– Сколько и когда?
– Если я одна – месяц. С подручным – три недели. Материал ваш, инструмент мой.
– Деньги?
Я назвала сумму. Хорошую сумму – такую, какую Балаев в бригаде никогда бы мне не заплатил. Ирина не моргнула.
– Договор через час у меня в офисе. Начнёте – когда?
– В понедельник.
Мы пожали руки. Она смотрела на мои ладони – на косточку с утолщением, на серо-розовую полосу от клея.
– Я помню ваши руки, – сказала она. – С девятнадцатого года запомнила. У вас на тыльной стороне вот это пятно было – меньше тогда. А у того, у Крюкова вашего, у него руки как у официанта. Я посмотрела и подумала – ну ладно, может, теперь все плиточники такие.
– Не все.
– Вижу.
На обратной дороге я заехала в строительный магазин посмотреть цены. В магазине столкнулась с Витькой Овсянниковым – он в нашей бригаде подсобником у меня ходил три года назад, потом ушёл. Витька увидел меня и замер.
– Галь. Ты чего не на объекте?
– Уволили, Вить.
– Да ты чё. Это не ты в поликлинике клала?
– Я.
– Слушай, там труба. Там сегодня с утра на третьем этаже плитка пошла щёлкать. Врачиха одна туда поднялась – под ней с пола плитка отошла, она чуть не упала. Директор поликлиники – к Балаеву. Балаев бегает как ошпаренный. А этот новый – ну, которого вместо тебя взяли, – он вообще в бытовке спрятался, трубку не берёт.
Я выдохнула очень медленно.
– Сильно пошла?
– Галь. Метров на десять. Этот твой сменщик за неделю умудрился положить столько, сколько ты в два дня. Только у него всё кверху тормашками. Балаев-то думал, Андрюха как-нибудь вкатится. Не вкатился.
Я купила фугу, уехала.
Дома я не рассказала Виктору про поликлинику. Рассказала только про кафе и про сумму. Виктор выслушал, кивнул.
– Значит, нормально.
– Нормально.
– А Балаев?
– А что Балаев.
Виктор ухмыльнулся в бороду. Усов у него не было – одна борода, короткая, седая у подбородка, ещё тёмная на щеках.
– Балаев тебе позвонит.
– Зачем?
– Позвонит, говорю.
Я не ответила.
***
Балаев позвонил двадцать пятого января, в субботу, в одиннадцать вечера.
– Галь. Не сплю я. Слушай.
По голосу было слышно, что выпил. Не пьян, но выпил.
– Слушаю.
– Галь. Ты меня извини.
Я молчала.
– У меня тут в поликлинике труба. Ты знаешь, наверное.
– Знаю.
– Мне её надо переделать до пятнадцатого февраля. Иначе директор акт отзовёт, премию не даст и в чёрный список внесёт. А там ещё объект на очереди – детский сад на Пролетарской. Если попаду в чёрный – мне конец.
– Угу.
– Галь. Ты можешь вернуться?
Вот тут я выдохнула. И улыбнулась – сама не заметила, как.
– Сергей Петрович. Я же «по собственному» ушла.
– Ну, оформим обратно. Задним числом. Приказ об увольнении – в урну. Ты как будто в отпуске была. Я тебе ещё и отпускные подкину.
– А Крюков?
– А Крюков… Крюков пусть в Ярославль едет.
– То есть вы школьного товарища выгоняете?
– Он сам уедет. Он третий день в бытовке сидит. Он плитку положить не может, Галь. Я дурак, я понял. Я его прикрывал, потому что мы с пятого класса. Он в банке прогорел – я думал, у меня в бригаде пересидит. Он и пересидел. До первой проверки.
– Сергей Петрович.
– А?
– Я не вернусь.
Он долго молчал. Потом:
– Я тебе два оклада накину.
– Я нашла другую работу.
– Какую?
– Переделываю за Крюковым в кафе на Комсомольской. И, если я захочу, в поликлинике переделывать буду не я, а мастер, которого найдёт администрация напрямую. Потому что директор, насколько я знаю, вам тоже больше не доверяет.
Балаев замолчал. Я слышала в трубке, как он дышит.
– Кто тебе это сказал?
– Город маленький, Сергей Петрович. Тутаев не Ярославль.
Он положил трубку.
Виктор стоял в дверях кухни и слушал весь разговор – он всегда так делал, когда чувствовал, что разговор важный. Он подошёл, сел напротив.
– Ты правильно ему сказала.
– А если бы он четыре оклада предложил?
– Тогда бы я тебе запретил.
Я засмеялась. Впервые за восемь дней.
***
В понедельник я вышла в кафе. Подручного взяла – того же Витьку Овсянникова, он к Балаеву в бригаду уже не вернулся после этой истории. Мы сняли плитку до бетона, выровняли, начали класть заново. Ирина приходила каждый вечер, смотрела, кивала.
Через неделю в кафе зашёл человек в сером пальто. Лет шестидесяти. Он постоял у двери, посмотрел на работу.
– Вы Галина Михайловна?
– Я.
– Соколов. Главврач новой поликлиники. Директор.
Я встала, вытерла руки.
– Слушаю.
– Мне вас рекомендовала Ирина Николаевна. Сказала, что вы клали плитку в первые месяцы, когда объект начинали. До того, как вас… – он запнулся, – до того, как вас сменили.
– Да.
– У меня к вам просьба. Я хочу расторгнуть договор с фирмой Балаева. То, что положено, мы снимем. Вторую половину – коридоры, процедурные, санузлы – я хотел бы отдать напрямую мастеру. Без фирмы. Возьмётесь?
Я посмотрела на Витьку. Витька приоткрыл рот.
– Возьмусь. Но мне понадобится месяц на кафе и потом два – на вас. И помощник.
– Договоримся.
Он ушёл. Витька сел прямо на мешок с клеем.
– Галь. Ты понимаешь, что это.
– Понимаю, Витька.
Вечером я приехала домой, долго мыла руки. Запах плиточного клея и бетонной пыли шёл от ладоней – кисловатый, стойкий. Только теперь он пах иначе. Он пах не бригадой Балаева, не чужим, не напрасным. Он пах моим.
В среду, второго февраля, я поехала в церковь. Виктор сел за руль, я рядом. На зеркале висела крестильная иконка Николая Чудотворца – та, что пять лет уже висела.
– Ты куда? – спросил Виктор.
– Свечку поставить.
– Кому?
– Николаю.
– За что?
– За то, что одну дверь закрыл, другую открыл.
Он не ответил. Только кивнул.
В церкви было пусто и пахло воском. Я купила свечу, подошла к иконе, поставила. Николай смотрел мимо меня – как тогда, в машине. Но сейчас мне показалось – не совсем мимо.
На обратной дороге я сказала Виктору:
– Вить. Я, наверное, ателье по отделке в городе открою. Когда поликлинику сдам.
– Ателье?
– Ну да. Буду брать заказы напрямую. Без фирм. Витьку возьму, ещё парня возьму. Буду учить.
Виктор молчал долго. Переключал передачу, поворачивал, ехал.
– Кредит за «Приору» – сто двадцать в месяц, – сказал он наконец. – Запас у нас ещё на полтора месяца. Ты уверена?
– Уверена.
– Ну тогда открывай.
Я посмотрела на его руки на руле – большие, с бледно-жёлтыми пятнами от машинного масла, с чёрной линией под ногтем указательного. Руки моего мужа. Я взяла его правую руку и положила поверх своей – своя была меньше, но с той же косточкой, с тем же шрамом от клея.
Четырнадцать лет я клала плитку в чужой бригаде. А в Крещенский сочельник меня оттуда выгнали. За восемь дней после этого я поняла простую вещь: меня выгнали не потому, что я плохая. Меня выгнали, потому что я хорошая. Плохого держать страшнее – он не уйдёт сам. Хорошая – уйдёт и поднимется.
И поднялась.
Я посмотрела на Николая в зеркале. Он смотрел туда же, куда и раньше, – мимо. Но я уже не обижалась.