Коробку принёс курьер – молодой парень в синей куртке. Он протянул ей терминал для подписи, буркнул «хорошего дня» и исчез в лифте раньше, чем Вера успела спросить хоть что-нибудь.
Она стояла на пороге и смотрела на картон, перетянутый бечёвкой. Ни адреса отправителя, ни штампа почтового отделения. Только её имя: «Холодовой В.Д.» – написано от руки, синими чернилами, почерком незнакомым и в то же время странно аккуратным.
Вера занесла коробку в квартиру. Поставила на стол в кухне и несколько минут просто смотрела на неё, не решаясь открыть. Квартира была как её жизнь – просчитанная до метра, без лишнего. Белые стены, серый диван, ни одной фотографии на виду. В сорок два года она научилась ценить пустоту. Пустота не задавала вопросов.
Коробка задавала.
Она потянула за бечёвку. Узел поддался легко, словно его завязывали недавно и не слишком туго. Внутри – мятая газета, советская, с датой «июнь 1996 года». Вера развернула её и замерла.
Платье.
Детское платье с вишенками на белом фоне. Она помнила его. Помнила, как крутилась перед зеркалом, как мама говорила: «Не вертись, помнёшь». Помнила, как это платье исчезло вместе со всем остальным – при переезде, тридцать лет назад.
Тогда они переезжали из Подольска в Москву. Грузовик с вещами не доехал. Родители сказали: «Украли». И всё. Вера была ребёнком, ей было двенадцать. Она поплакала, потом забыла. Дети быстро забывают потери.
Но платье лежало перед ней – выцветшее, пахнущее чем-то странным. Машинное масло и табак. Запах, которого она не знала, но который отчего-то казался важным.
Под платьем – плюшевый медведь с оторванным ухом. Вера помнила, как сама оторвала его, когда ей было лет шесть. Мама ругалась, а потом пришила, криво. Вот он – шов на месте.
А под медведем – альбом.
Старый альбом с бархатной обложкой, бордовой, потёртой по углам. Вера открыла его и увидела себя – пятилетнюю, в песочнице. Семилетнюю, на школьной линейке. Десятилетнюю, с косичками.
Она перелистнула страницу.
И перестала дышать.
На фотографии была она – но взрослая. Лет двадцать пять, может, двадцать семь. Идёт по улице, в руках – пакет из продуктового. Она не позировала. Не знала, что её снимают.
Следующая – она выходит из метро. Потом – сидит на скамейке в парке. Потом – у подъезда своего старого дома на Преображенке, где она жила до тридцати.
Фотографии шли год за годом. Вера на свадьбе подруги. Вера на похоронах отца – того, которого она считала отцом. Дмитрий умер восемь лет назад, и она помнила тот день, помнила кладбище, помнила дождь. А теперь видела себя со стороны – в чёрном пальто, с зонтом, лицо бледное.
Кто снимал?
Она перевернула последнюю страницу.
Там лежал листок, вырванный из блокнота. Почерк тот же, что на коробке.
«Прости, что забрал. Я – твой отец. Настоящий».
***
Три дня Вера не могла позвонить матери.
Она сидела в своей стерильной квартире, смотрела на альбом и пыталась понять. Кто-то следил за ней тридцать лет. Кто-то хранил её детские вещи и фотографировал издалека. И этот кто-то называл себя её отцом.
Дмитрий Холодов умер восемь лет назад от инфаркта. Он был хорошим человеком – не ласковым, но надёжным. Он научил её ездить на велосипеде. Он ходил на её школьные собрания. Он держал её за руку, когда ей вырезали аппендицит. Он был её отцом.
Был?
В коробке, под альбомом, Вера нашла ещё кое-что. Фотоаппарат – старый, плёночный, советский. «Зенит-Е», она прочитала название на корпусе. Он не мог быть её – она никогда не фотографировала на плёнку. Он не мог быть родительским – у мамы с папой была мыльница «Кодак», она её помнила.
Тогда откуда?
На четвёртый день она не выдержала.
Мать жила в той же квартире – трёхкомнатной хрущёвке в Подольске, куда они вернулись после московской неудачи. Дорога заняла полтора часа. Вера молчала всю дорогу, сжимая на коленях пакет с альбомом и фотоаппаратом.
Людмила открыла дверь и тут же поняла: что-то случилось. Она всегда это понимала – как будто чувствовала.
– Ты похудела, – сказала она вместо приветствия. – Проходи.
Голос у неё был низкий, хрипловатый, с привычкой делать паузу перед важным словом. Вера помнила этот голос с детства. Помнила, как он говорил «ложись спать», «делай уроки», «не расстраивай отца».
Какого отца?
Она прошла в кухню. Старая квартира пахла так же, как тридцать лет назад – слегка пыльно, слегка сладко. Здесь каждая вещь помнила больше, чем говорила мама.
– Чай будешь?
– Нет.
Вера положила альбом на стол. Людмила посмотрела на него и не притронулась.
– Это пришло по почте, – сказала Вера. – Без адреса. Мои детские вещи. И фотографии. Меня. Взрослой.
Людмила не шевелилась. Руки её лежали на коленях – руки старой женщины, под семьдесят, с набухшими венами.
– Открой, – попросила Вера. – Посмотри.
Мать открыла альбом. Пролистала первые страницы – детские, невинные. Потом дошла до тех, других, и остановилась.
– Кто это снимал? – спросила Вера.
Людмила молчала.
– Мама. Кто снимал меня тридцать лет? Кто написал эту записку?
Она вытащила листок и положила перед матерью. Людмила прочитала. Губы её дрогнули. Она закрыла глаза.
– Я знала, что этот день придёт.
– Какой день?
– Когда придётся рассказать.
Движения её стали ещё медленнее – она как будто устала окончательно. Устала от чего-то, что тянулось годами.
– Дмитрий... – она сделала паузу, подбирая слова. – Дмитрий тебя удочерил. Официально. Когда тебе было три года.
Вера слышала слова, но не понимала их.
– Что значит – удочерил?
– Значит, он не был твоим родным отцом.
Тишина.
– А кто был?
Людмила посмотрела ей в глаза – впервые за весь разговор.
– Леонид. Его звали Леонид Косых. Мы были женаты недолго. Меньше двух лет. Ты родилась, а потом всё развалилось.
– Почему?
– Он... Он не был плохим человеком. Но он не был человеком, с которым можно было строить жизнь. Художник. Фотограф. Всё время в своём мире. Деньги – сегодня есть, завтра нет. Я устала. Ушла.
– И что потом?
– Потом я встретила Дмитрия. Он был другим. Надёжным. Он хотел семью. Хотел тебя. Он любил тебя – правда любил.
Вера сглотнула. В горле стоял ком.
– А Леонид?
– Леонид... Я попросила его исчезнуть. Сказала, что так будет лучше для тебя. Новая семья, новый отец. Он согласился.
– Но он не исчез. Он следил за мной. Тридцать лет, мама. Тридцать лет.
Людмила покачала головой.
– Я не знала об этом. Клянусь. Я думала, он уехал, забыл.
Вера достала из пакета фотоаппарат и положила на стол. Мать увидела его – и побледнела. Руки её дёрнулись, как от удара.
– Откуда это у тебя?
– Из коробки. Вместе с вещами.
– Это его камера. Леонида. Он везде ходил с ней. Я думала...
Она не договорила. Вера поняла.
– Ты думала, что вещи украли. При переезде. А они не были украдены, да? Ты сама их отдала.
Молчание.
– Да, – сказала Людмила наконец. – Отдала. Это была... Это была моя цена за его молчание. Он хотел видеть тебя. Я сказала: нет. Никогда. Но он умолял оставить хоть что-то. Хоть память. И я отдала коробку с твоими вещами.
– И сказала мне, что их украли.
– Да.
– И все эти годы он следил за мной. Снимал. А я не знала, что он вообще существует.
Людмила заплакала. Беззвучно, как плачут старые люди – без рыданий, просто слёзы текут по щекам.
– Я хотела как лучше. Дмитрий был хорошим отцом. Ты была счастлива. Зачем было ворошить?
Вера смотрела на мать и не чувствовала ничего. Пустота. Та самая пустота, которую она так ценила.
– Где он сейчас? Леонид?
– Не знаю. Я не видела его с девяносто шестого. С того переезда.
– Он где-то есть. Он живой. Он послал мне эту коробку.
Людмила вытерла лицо.
– Если ты хочешь его найти – я не буду мешать. Только... – она помолчала. – Только помни, что Дмитрий тоже был твоим отцом. Пусть не по крови. По всему остальному – был.
Вера встала.
– Я знаю.
Она забрала альбом и вышла, не оглядываясь.
***
Тверь.
Вера нашла адрес на обратной стороне одной из фотографий. Мелкие буквы, карандашом, почти стёршиеся: «ул. Советская, д. 42, кв. 17». Старая привычка – подписывать снимки. Фотографы так делали, когда ещё не было цифры.
Она проверила: адрес существовал. Дом существовал. Кто-то там жил.
Дорога из Москвы заняла три часа. Вера ехала на электричке, потом на автобусе. За окном тянулся март – грязный, серый, с остатками снега в канавах. Она не думала о том, что скажет. Она вообще не думала. Голова была пустой, как её квартира.
Дом оказался панельной пятиэтажкой – из тех, что строили в семидесятых. Подъезд пах кошками и хлоркой. Лифта не было. Вера поднялась на третий этаж и остановилась перед дверью с номером 17.
Обшарпанная краска. Глазок. Кнопка звонка, старая, круглая.
Она нажала.
Тишина. Потом – шаги. Медленные, шаркающие. Щелчок замка.
Дверь открылась.
На пороге стоял мужчина лет семидесяти. Высокий, но ссутуленный, плечи ввалились вперёд – как у тех, кто всю жизнь склонялся над чем-то мелким. Кожа серо-землистая, с сетью мелких линий вокруг рта.
Но глаза.
Глаза были как у неё. Тот же разрез, тот же цвет – серо-зелёный, с жёлтыми крапинками у зрачка. Она видела эти глаза каждый день в зеркале.
Он смотрел на неё и молчал. Как будто знал, что она придёт. Как будто ждал.
– Вера, – сказал он наконец. Голос тихий, надтреснутый. – Входи.
Она вошла.
Квартира была маленькой – одна комната плюс кухня. Но комната эта выглядела как музей. Или как архив. Вдоль стен – стеллажи. На стеллажах – коробки с плёнкой, альбомы, папки. И фотографии. Везде фотографии.
Она увидела себя – на стенах. Школьница. Студентка. Взрослая женщина.
– Ты получила посылку, – сказал он. Не вопрос – утверждение.
– Да.
– Я думал, может, не дойдёт. Курьеры сейчас ненадёжные.
Вера стояла посреди комнаты и не могла пошевелиться. Пахло так же, как от коробки – машинное масло и табак. Запах её детства, которого она не помнила.
– Почему? – спросила она.
Он понял без уточнений.
– Почему следил? Или почему теперь?
– Всё. Почему всё.
Леонид опустился в кресло. Оно скрипнуло под ним. Он был старым. По-настоящему старым – не как мама, которая ещё держалась. Он выглядел на свои семь десятков и ещё немного сверху.
– Садись, – сказал он. – Разговор будет долгий.
Вера села на диван. Диван был продавленный, застеленный клетчатым пледом.
– Мы с твоей матерью расстались, когда тебе был год, – начал Леонид. – Она права – я не был хорошим мужем. Не был надёжным. Но я любил тебя. С первого дня, как увидел. И когда она ушла – я думал, что умру.
Он замолчал. Потом продолжил:
– Людмила сказала: исчезни. Сказала, у неё новый мужчина, хороший. Он хочет удочерить тебя. Дать тебе нормальную семью. Она попросила – не путайся под ногами. Я согласился.
– Почему?
– Потому что она была права. Я не мог дать тебе того, что мог Дмитрий. Квартиру. Стабильность. Деньги на институт. Я был фотографом – снимал свадьбы, юбилеи. Заработок то есть, то нет. Она была права. И я ушёл.
Вера слушала. Не перебивала.
– Но я не смог совсем, – продолжил он. – Не смог перестать смотреть. Я приезжал в Подольск, потом в Москву. Стоял у твоей школы. У твоего института. У твоего дома. И снимал. На расстоянии, чтобы ты не заметила. Это было всё, что у меня было – смотреть на тебя издалека.
– Тридцать лет.
– Да. Тридцать лет я смотрел на тебя издалека. Видел, как ты выросла. Как закончила школу. Как вышла замуж – и как развелась. Как хоронила... – он запнулся. – Как хоронила человека, которого называла отцом.
– А ты стоял и снимал.
– Да. Я стоял и снимал. Потому что не имел права подойти. Людмила взяла с меня слово. И я держал его.
Вера посмотрела на стены. На сотни фотографий.
– Зачем ты прислал коробку? Почему сейчас?
Леонид улыбнулся. Улыбка вышла кривой, больной.
– Врачи дали полгода. Может, меньше. Лёгкие. Курил всю жизнь – вот и докурился.
Она молчала.
– Я хотел, чтобы ты знала, – сказал он. – До того, как меня не станет. Хотел, чтобы ты знала, что был кто-то, кто любил тебя все эти годы. Издалека, молча – но любил. Я не прошу прощения. Не прошу, чтобы ты называла меня отцом. Дмитрий был твоим отцом. Он заслужил это право. Я – нет. Но я хотел, чтобы ты знала.
Вера смотрела на него – на этого чужого старика с её глазами. Она должна была чувствовать злость. Или жалость. Или хоть что-нибудь.
Она чувствовала только усталость.
– Можно посмотреть? – спросила она, кивнув на стеллажи.
– Конечно.
Она встала и подошла к полкам. Альбомы были подписаны по годам: 1996, 1997, 1998... До 2026. Тридцать альбомов. Тридцать лет её жизни, увиденной чужими глазами.
Она вытащила один – 2005-й. Ей тогда был двадцать один год. Институт, подработка, первая любовь. На фотографиях – она выходит из общаги. Идёт по набережной. Смеётся с кем-то на улице.
Она не помнила ни одного из этих дней.
Он – помнил. Он был там.
– Здесь есть альбом две тысячи восемнадцатого? – спросила она.
Леонид кивнул.
Вера нашла его. Открыла. Листала страницы.
Вот она – в чёрном, у гроба. Вот мама. Вот венки. Вот кладбище под дождём.
И вот – он. Леонид. На заднем плане, у ограды. Она не видела его тогда. Не замечала.
– Ты был там, – сказала она.
– Был.
– На похоронах человека, который занял твоё место.
– Он не занял, – тихо ответил Леонид. – Он заслужил.
Вера закрыла альбом.
– Мне нужно идти.
Он не удерживал. Просто поднялся, тяжело опираясь на подлокотник.
Она шла к двери, и вдруг увидела – на тумбочке у входа. Маленькая кукла, пластмассовая, в платье с вишенками. Таком же, как то платье из коробки.
– Откуда это?
– Купил в восемьдесят пятом, – сказал он. – Когда Людмила ещё разрешала мне видеться с тобой. Хотел подарить на твой первый день рождения. Не успел.
Вера взяла куклу. Платье было выцветшим, но вишенки ещё виднелись.
– Сорок лет хранил?
– Сорок один.
Она поставила куклу обратно.
– Можно твой номер? – спросила она.
Он продиктовал. Вера записала. Сохранила контакт. Имя оставила коротким: «Л.»
Не «Леонид». Не «отец». Просто буква.
– Спасибо, что приехала, – сказал он.
Она кивнула и вышла.
На пороге – остановилась. Обернулась.
Он стоял в дверях. Не махал рукой, не улыбался. Просто стоял и смотрел – как смотрел все эти тридцать лет.
Вера подняла руку. Коротко, неловко. Он сделал то же самое.
Она пошла вниз по лестнице.
На улице шёл дождь – мелкий, весенний. Вера достала телефон, открыла контакты. «Л.» – буква висела в списке, между «Лена-работа» и «Ларочка-маникюр».
Ещё не отец. Но уже не чужой.
Она убрала телефон в карман и пошла к автобусной остановке. За спиной оставалась пятиэтажка с окном на третьем этаже.
Она знала: он смотрит ей вслед.
Как смотрел всегда.