Римма провела пальцем по краю дубовой столешницы. Готова. Пахло льняным маслом и древесной пылью.
Телефон завибрировал на верстаке. Зинаида Львовна.
– Римма Викторовна, он подал, – без приветствия, как всегда.
– Подал?
– Аркадий Николаевич. На дачу в Ветрово. Иск в районный суд, на долю деда.
Римма опустилась на табурет. В окно била апрельская серость, пылинки кружились над пилами.
– Но дача оформлена на Петра Ильича.
– Именно поэтому дело бесперспективное. Но я звоню по другому поводу. Пётр Ильич просил подготовить доверенность. И дарственную.
– На кого?
– На вас.
Тишина.
Римма смотрела на свои пальцы. Тёмные точки от морилки, впитавшейся в кожу за двадцать лет. Их не отмоешь.
– Зинаида Львовна, я услышала. Я подумаю.
– Думайте до пятницы. Пётр Ильич завтра выходит из больницы, я поеду к нему со всеми бумагами.
Гудки.
Дачу в Ветрово дед строил сам, в тот год, когда Римма закончила восьмой класс. Она его тогда и в глаза не видела. Увидела через восемь лет, когда Аркадий привёл её знакомиться. Пётр Ильич открыл дверь в рубашке с засученными рукавами, посмотрел поверх очков и сказал:
– А, будущая внучка. Проходи, у меня как раз чайник.
Это было тридцать один год назад.
Римма встала, подошла к стеллажу. Там, на второй полке, лежал резной ларец. Дубовый, с травяным орнаментом. Она реставрировала его прошлой осенью, для деда. Крышка рассохлась, петли износились. Пётр Ильич тогда сам принёс ларец в мастерскую, хотя ему было восемьдесят один, и нёс от остановки семь кварталов. «В этом ларце я храню документы. Приведи его в порядок, внучка. Документы должны лежать в достойной вещи».
Ну вот теперь понятно, какие.
Она набрала дочь.
– Мам, я на паре, что-то срочное?
– Потом, Ирочка. Вечером.
– Точно нормально?
– Точно.
Ира всё равно что-то услышит. Дочь слышала в голосе то, чего Римма и сама не замечала.
Она вышла из мастерской, заперла на два оборота. Надо к деду.
***
Пётр Ильич жил в девятиэтажке на Комсомольской, в квартире, которую получил ещё главным архитектором района. Из больницы его обещали выписать завтра, но Римма знала: он терпеть не мог больниц и вернётся на день раньше, как только уговорит лечащего врача.
Она угадала. Дверь открыл сам Пётр Ильич.
– А, – сказал он так же, как тридцать один год назад. – Заходи. У меня как раз чайник.
Он был высокий, выше её на голову, и держался прямо, будто не полтора месяца назад ему ставили стент. Только двигался медленнее. Пропустил её в коридор, тронул за рукав. Это был его жест: он всегда трогал за рукав, когда хотел сказать что-то и молчал.
– Вам нельзя стоять, – сказала Римма.
– Мне много чего нельзя. Я всё-таки пока не у гроба.
В кухне пахло гречкой и чабрецом. На плите дышал чайник. Пётр Ильич сел, положил на стол узловатые руки. Старческие, со следами разных эпох, от плотницких мозолей до коричневых пятен.
– Зинаида тебе звонила.
– Звонила.
– И что?
– Пётр Ильич, вы зачем это делаете?
Он налил ей чай. Долго размешивал сахар, хотя она не клала сахар уже лет десять. Он знал, но всегда размешивал, это был его способ собраться с мыслями.
– Ты же понимаешь, что Аркадий это всё затеял.
– Понимаю. И что?
– Он, в общем-то, ваш внук.
– В общем-то. – Пётр Ильич поставил ложечку. – Когда хоронили его отца, а моего сына, Аркадий пропал на три года. Ни на девять дней, ни на сорок, ни на год. Когда я ложился на первую операцию в шестнадцатом, он не приехал. А ты приехала.
– Я тогда была ваша невестка.
– А в девятнадцатом перестала. Он тебе квартиру не оставил, ты ушла в съёмную с Ирочкой. А ко мне как ходила, так и ходишь. И дочь твоя ходит. Ирочка мне позавчера в больницу супу привезла, ты в курсе?
– Не в курсе.
– А он не привёз.
Римма опустила глаза. За окном было тихо, только голуби тарахтели на козырьке.
– Пётр Ильич, вы поймите. Если я приму, он меня прогрызёт. Будет писать, что я на вас давила, что вас обманула, что втёрлась в доверие.
– Зинаида говорит: дело у него бесперспективное. Участок мне выделен в восемьдесят третьем, строил я в восемьдесят седьмом, сыновьих вложений там никаких. Если его адвокат не дурак, уже объяснил. Значит, Аркаша идёт не за долей.
– А за чем?
– За тем, чтобы я дрогнул. Чтобы не успел переписать. Он про дарственную уже знает.
– Откуда?
– От матери. Светлана всегда в курсе. Она мне позвонила, спросила напрямую. Я ответил напрямую. В среду вечером. В пятницу утром пришло письмо из суда.
Всё сходилось.
Светлану Римма не видела семь лет. В день развода бывшая свекровь сказала ей:
– Ну, Риммочка, ты хоть не сильно Аркадия распинай. Ты всё-таки умная баба.
В этом «хоть не сильно» было больше презрения, чем во всех её скандалах за двадцать четыре года брака.
– Пётр Ильич, я подумаю.
– Думай. Но знаешь что, Римма. – Он снова тронул её за рукав. – Я не прошу тебя брать на себя. Я прошу не мешать мне распорядиться тем, что моё.
Она кивнула. На прощание он дал ей пакет: гречка на неделю, в банке, как для туристов. Он всегда ей давал что-нибудь. Давал с тех пор, как она стала совсем чужой по бумагам.
***
Она ехала домой в автобусе, когда позвонил Аркадий.
Слышать его голос было всё равно что снимать старый лак с ореха: неприятно и долго.
– Рим, ты была у деда.
– Была.
– Ты понимаешь, что он не в себе?
– В себе.
– Ему восемьдесят два. Он полгода назад инфаркт перенёс.
– Он перенёс стентирование. И это было полтора месяца назад.
– Ты специально меня поправляешь?
– Я сообщаю факты.
Пауза. Она представила, как он сейчас поправляет очки указательным пальцем. Эту привычку она заметила ещё в общежитии, когда им было по двадцать и двадцать три.
– Рим, я пошёл этим путём, потому что иначе ты бы не села разговаривать.
– Я с тобой и сейчас не сижу.
– Но слушаешь.
– Из автобуса не уйдёшь.
Он засопел.
– Давай встретимся. У деда треть. Я у тебя выкуплю. Дам цену выше рынка.
– Треть не моя. Она деда. И цены у неё пока нет.
– Ну когда будет твоя. Ты же понимаешь, что он перепишет. Я просто хочу целую дачу, а не в долях с посторонним человеком.
– Аркадий. – Она вышла на своей остановке, прижала трубку плечом, перекладывая сумку с гречкой. – Я не посторонняя дедушке. Это ты перестал быть ему внуком.
– Ты хочешь со мной войну?
– Я хочу тишины. До свидания.
Она отключилась.
Дома было прохладно, батареи в апреле уже еле тёплые. Ирина сидела у окна, в наушниках, с проводом от одного уха до телефона на подоконнике. Увидела мать, вынула наушник.
– Мам, ты позвонила, потому что?..
– Твой отец пошёл в районный суд.
– Из-за чего?
– Требует долю деда в даче. Говорит, что дачу строил его отец.
– А строил?
– Пётр Ильич. Сам, в восемьдесят седьмом. Твой дед Николай там был гостем, не больше.
– И зачем отец полез?
– Чтобы Пётр Ильич дрогнул и не оформил дарственную.
– На кого дарственную?
– На меня.
Ирина помолчала. Потом сняла второй наушник, положила телефон экраном вниз.
– Мам, ты возьмёшь?
– Я думаю не брать.
– Почему?
– Потому что у меня не хватит сил ещё на одну войну с твоим отцом. Я двадцать четыре года с ним воевала. Я устала.
– А если я попрошу?
– О чём?
– Чтобы ты взяла. И потом, ну, через много лет, передала мне.
Римма села напротив дочери. Ирочка выросла на этой даче. Бегала в малине, собирала смородину, в двенадцать лет Петру Ильичу помогала чинить крыльцо. Он держал её на руках, когда ей было два года, и ворчал: «Осторожно, это у меня правнучка, я за неё отвечаю перед родителями». А на восемнадцатилетие подарил ей маленькую резную шкатулку. Ирочка её держала на полке рядом с учебниками и хранила в ней письма от покойной бабушки.
– Ты понимаешь, что это навсегда разрыв с отцом?
– Мам, у меня с отцом разрыв с тринадцати лет. С того лета, когда он не приехал на мой день рождения. Я тогда ещё не понимала. Сейчас понимаю.
– А если он извинится?
– Не извинится. Ты же его знаешь.
Римма смотрела на дочь. Ирина была похожа на её мать: тот же прямой нос, те же высокие брови. И такая же жёсткость в голосе, когда принимала решение.
– Хорошо, – сказала Римма. – Я возьму. Но оформлю так, чтобы это было только твоё, а не наше с тобой.
– Как это?
– Завещанием. Сразу. Пётр Ильич подпишет дарственную на меня, а я составлю завещание на тебя. Если со мной что, ты единственная наследница.
– Мам, ты чего с утра. Тебе пятьдесят два.
– Я нормально. Я реально думаю. Вопрос же не на сейчас.
Ира обняла её за плечи, и Римма почувствовала, что дочь уже выше её на полголовы. Когда это случилось, неясно.
***
В пятницу в десять утра они с Петром Ильичом сидели у Зинаиды Львовны, в её кабинете на втором этаже старого дома на Интернациональной. Зинаида держала планшет, не бумаги. Она вообще не любила бумагу. Планшет, ручка, чёткий голос.
– Итак, Пётр Ильич. Вы подписываете доверенность на меня. Я от вашего имени оформляю дарственную на Римму Викторовну. После регистрации перехода права Римма Викторовна составляет завещание на Ирину Аркадьевну. Всё занимает около трёх недель.
– А дело?
– Заседание назначено на двадцать третье мая. Явка ваша обязательна. Но, повторю, бесперспективное. Если Аркадий Николаевич в здравом уме, до мая заберёт сам.
– А если не заберёт?
– Тогда отказ. И судебные издержки на него.
Пётр Ильич кивнул. Потянул к себе доверенность. Подписал. Его почерк был узкий и прямой, как школьная пропись.
Римма смотрела на его руку. Руку, которая ставила стропила над этим участком, пока ей самой было тринадцать. Руку, которая тридцать один год назад открыла ей дверь. Руку, которая теперь передавала ей то, что сама же создала.
– Пётр Ильич. – Она положила свою ладонь поверх его. – Я завещание сразу на Ирочку. Вы это понимаете?
– Понимаю. Я бы удивился, если бы ты сделала иначе.
Они вышли на улицу. Солнце било в стены жёлтого кирпича, у подъезда сидел на лавке старик с газетой, и всё выглядело как любая пятница в любом году.
А на другой стороне улицы стоял Аркадий.
Он, видимо, ждал. Свитер с высоким горлом, очки, тёмно-синее пальто. Он любил тёмно-синее. Увидел их, двинулся навстречу, но не быстро, не хотел выдать, что ждал.
– Дед, – сказал он. – Я хотел поговорить.
– Слушаю.
– Не надо подписывать. Я заберу заявление. Давай без посторонних.
– Во-первых, уже. – Пётр Ильич похлопал по нагрудному карману. – Во-вторых, Римма не посторонняя.
– Она чужая нашей семье уже семь лет.
– Аркаша. – Пётр Ильич сказал это тихо и ровно. – Ты мне прямо сейчас не говори слова «семья». Ты в нашей семье участвуешь через районный суд.
Аркадий опустил глаза. Поправил очки указательным пальцем.
– Рим, – сказал он, – ты хоть понимаешь, что делаешь.
– Понимаю.
– Это же абсурд. Дед подписывает на тебя, а ты не нашей крови.
– А Ирочка нашей крови?
– Ирочка да. Естественно.
– Значит, дача будет у вашей крови. – Римма подняла на него глаза. – Я оформлю завещание на Иру. Если со мной что случится, она единственная наследница.
– В каком смысле на Иру?
– В прямом. Что не ясно?
Аркадий молчал. Было видно, как у него идёт арифметика. Медленно, но идёт. Он считал: Иру он не видел уже год, Ира с ним почти не разговаривает, Ира его дочь, но Ира не его.
– Рим, – наконец сказал он, – ты со мной через дочь?
– Я не через дочь. Я через деда. Это его решение. Я только делаю так, чтобы потом не было путаницы.
– Так ты и меня отсекаешь.
– Ты сам себя отсёк, Аркадий. Ты сюда шёл через районный суд. Суд тебе и отвечает.
Пётр Ильич снова тронул её за рукав, и она поняла, что это жест благодарности.
Они пошли к машине Зинаиды Львовны. Аркадий остался на тротуаре. Когда Римма оглянулась, он стоял на том же месте, смотрел им вслед, и свитер с высоким горлом ему в этот момент, кажется, был велик на размер.
В машине Зинаида сказала:
– Сейчас ко мне ещё, подпишем завещание сразу.
– У меня же есть три дня?
– По закону вы можете хоть через десять лет. Но я бы на вашем месте сразу.
– Сразу, – согласилась Римма.
Пётр Ильич молчал. Смотрел в окно. За окном были апрельские тополя, ещё без листьев, но уже с какой-то зелёной дымкой по кроне.
– Рим, – сказал он, не поворачивая головы. – Я с тобой потом туда съезжу. В мае. Покажу тебе стол в зимней комнате.
– Помню про стол. Ещё прадед делал.
– Запомнила. – Он усмехнулся. – Ты вечно всё запоминаешь.
Она смотрела на его профиль. Длинный нос, прямая спина, старческие морщины у виска, в которых застрял апрельский свет. И думала: когда Петра Ильича не станет, она там будет реставрировать его резные рамы. Ирочка будет приходить с детьми. Аркадий, может быть, однажды приедет, если позовут.
А ларец, который она ремонтировала прошлой осенью, теперь стоял в Зинаидином сейфе. Внутри доверенность, дарственная, завещание. Три листа, которые соединяют четыре поколения, с пропуском одного.
Заявление Аркадий отозвал накануне заседания. В графе «причина» написал: «По договорённости сторон». Никакой договорённости не было. Но Римма не стала уточнять.
В первые выходные июня они поехали в Ветрово. Римма, Ирина, Пётр Ильич. В зимней комнате стоял стол. Тёмного дуба, с прямыми ножками и простой столешницей, без резьбы. Ему было больше ста лет. Пётр Ильич провёл по нему ладонью:
– Это прадед делал. В двадцать третьем году.
– В двадцать третьем? – переспросила Ира.
– В двадцать третьем.
– Значит, ему будет сто три года.
– Значит, будет. Если его кто-нибудь будет реставрировать, когда я умру.
Римма молча взяла его за рукав. Как он брал её. Всегда.