Кабинет Петра. Табак, старая кожа, подписанный контракт. Царь заставил дочь поклясться, что трон она не получит никогда.
Контракт на отречение Анны Петровны
22 ноября 1724 года дверь в кабинет Петра I в Зимнем дворце была приоткрыта на два пальца, ровно настолько, чтобы старый камердинер Василий мог слышать голоса, но не видеть лиц. Запах табака и старой кожи выходил в коридор вместе с теплом от печи. На столе лежал лист плотной бумаги. Брачный контракт. Сургуч ещё не остыл. Рядом с контрактом лежал подписанный отказ от престола.
Анна Петровна стояла перед отцом. Ей шестнадцать. Высокая, черноглазая. Порода Петра видна в каждом жесте. Она сжимала перчатку. Левую. Правую держал царь.
— Читай, — сказал Пётр. Голос сиплый, из горла, с присвистом. Он болел уже третий месяц.
Анна прочла вслух. Она, её будущие дети и муж, голштинский герцог Карл Фридрих, навсегда отказываются от прав на российский престол. Если она нарушит, всё, что у неё есть, перейдёт казне. Даже перстень с бирюзой, который подарила мать.
Она поставила подпись. Перо скрипнуло. Чернильное пятно расплылось на слове «вечно».
Василий услышал, как Пётр сказал: «Теперь ты чужая». И тишину. Минуту. Две. Потом шаги Анны к двери. Она вышла в коридор, постояла, глядя в пол, и ушла к себе, не поднимая глаз на камердинера.
На лестнице она остановилась. Спросила у Василия, который нёс за ней свечу:
— Ты видел, что он писал перед этим? Перо сломалось?
— Никак нет, ваше высочество. Только контракт.
Анна кивнула и пошла дальше. На следующий день камердинер нашёл на полу в её комнате сломанный гребень. Зубья торчали в разные стороны.
Три раза перечитывала этот пункт контракта и каждый раз спотыкалась об одну цифру. Шестнадцать лет. Она ведь даже имя себе толком не успела выбрать, а уже подписала, что её дети к российскому трону никогда не подойдут.
Зимний дворец и два слова, которых никто не услышал
Через два месяца, 28 января 1725 года, Пётр лежал на кровати в соседней комнате. Дверь в кабинет была открыта. На столе лежали чистый лист, гусиное перо и чернильница. Царь попросил подать ему бумагу. Он хотел написать завещание. Назвать имя наследницы.
Анна ждала в приёмной. За стеной были Меншиков, Екатерина, Толстой. Они не спускали глаз с двери спальни.
Пётр взял перо. Написал: «Отдайте всё...» И замолчал. Перо выпало из пальцев. Он открыл рот, чтобы позвать Анну, и не смог произнести ни звука.
Василий заглянул в спальню через щель. Император смотрел на дверь, туда, где за стеной стояла дочь. Глаза двигались. Губы нет.
Анну позвали. Она вошла. Пётр протянул к ней руку, медленно, будто поднимал чугунную гирю. Она взяла его ладонь. Он сжал её пальцы так, что хрустнули костяшки. И отпустил.
Через час он умер. Анна вышла из спальни с мокрым лицом, но не плакала. Только спросила у Меншикова:
— Где бумага? Он ничего не подписал?
Меншиков развёл руками. Бумага исчезла.
На шее Анны в тот день был нательный крест. Отец снял его с себя за несколько дней до смерти и отдал дочери. Маленький, с потёртым от ладони краем. Она больше не снимала его никогда.
Венчание в Троицкой церкви и пустая тарелка невесты
Венчание прошло 21 мая 1725 года в Троицкой церкви на Петербургской стороне. Анна и Карл Фридрих, герцог Гольштейн-Готторпский, стояли под аналоем. Герцог, высокий, рыжеватый, с большими руками, путал слова. Священник терпеливо повторял.
Фрейлина Мария стояла за левым плечом Анны и считала капли пота на лбу невесты. Восемь. Девять. Анна не ела с утра. Под корсетом висел тот самый нательный крест, который отдал отец перед смертью. Металл нагрелся от тела. Пахло ладаном, воском и чем-то кислым. Нервы.
После венчания был обед в Зимнем. На столах 120 блюд. Герцог съел три тарелки устриц и выпил две бутылки рейнвейна. Анна не притронулась к еде. Она сидела и смотрела на свой брачный контракт, тот самый, подписанный в ноябре, который лежал на соседнем стуле. Его принесли по её просьбе. Как напоминание.
За ужином Меншиков подошёл к Марии и тихо сказал: «Герцог теперь в Верховном тайном совете. Но ненадолго». Фрейлина не поняла. Поняла через два года.
Герцогство Гольштейн и рыжие волосы на подушке
Летом 1727 года, после смерти Екатерины I, Меншиков выставил Анну и её мужа из России. Формально с почётом. Фактически под конвоем. В Киле их встречали с флагами и пушками. Городской совет выделил 500 талеров на фейерверк. Свечи намокли под дождём, и фейерверк не зажгли.
Анна жила в трёх комнатах на втором этаже герцогского замка. Из окна было видно Балтийское море. Серое, холодное, с запахом гниющей рыбы. Она писала письма сестре Елизавете в Петербург. Каждое письмо шло две недели. Ответ ещё две.
Герцог изменился. В России он был почтительным и тихим. В Киле пил, гулял с горничными, не ночевал дома. Анна находила на его подушке рыжие волосы. Чужие. Она не скандалила. Только перестала выходить к ужину.
Единственным развлечением стал орган в замковой капелле. Анна играла по вечерам. Служанка Марта, немка из Шлезвига, рассказывала потом своей дочери, что герцогиня могла сидеть за органом четыре часа подряд, не останавливаясь. Играла одну и ту же мелодию — марш Преображенского полка.
Из всей этой истории меня почему-то зацепил не контракт и не смерть Петра. Зацепил этот марш. Сидит молодая женщина в немецком замке, играет отцовский полковой марш, а за окном серое море. И я почти слышу, как это звучит.
Родильная горячка и алая пена на подушке
10 февраля 1728 года Анна родила сына. Мальчика назвали Карлом Петером Ульрихом, будущим Петром III. Роды были тяжёлыми. Кровь шла три дня. Поверхность матраса стала ржавым пятном.
Марта, которая принимала роды, запомнила, как Анна попросила подать ей нательный крест. Тот самый, отцовский. Она сняла его с шеи и надела на новорождённого поверх одеяла.
— Он будет носить его, когда вырастет, — сказала она. — А тело моё отвезите в Петербург. К отцу.
Через три дня у неё поднялась температура. Марта поила её отваром из ромашки. Не помогло. Анна бредила. Она говорила по-русски, потом по-французски, потом опять по-русски. «Контракт», — повторила она дважды и затихла.
Она умерла 4 мая 1728 года, через два месяца после родов. Тело вскрыли. Причина: «родильная горячка». Но Марта видела другое: у Анны лопнул сосуд в горле. Когда она кашляла, на подушке оставалась алая пена.
Тело залили спиртом, положили в свинцовый гроб и отправили в Петербург морем. Корабль шёл 12 дней. В трюме пахло формальдегидом и ещё чем-то сладковатым, тем самым, что остаётся от молодого тела, когда его везут через Балтику в июне. Анну похоронили в Петропавловском соборе, рядом с могилой отца, 12 ноября 1728 года. Как она и просила в последнем бреду.
Через четырнадцать лет сын Анны, Карл Петер Ульрих, приехал в Россию. Тётя Елизавета, ставшая императрицей, назвала его Петром Фёдоровичем. Он носил на шее тот самый нательный крест деда. Маленький, с потёртым краем. Крест был ему мал. Он протёр цепочкой воротник мундира.
В 1735 году, через семь лет после смерти Анны, Карл Фридрих учредил в её память орден Святой Анны. На обратной стороне орденского креста синий вензель из четырёх латинских букв: AIPF. Anna, Imperatoris Petri Filia. Анна, императора Петра дочь. В 1797 году внук Анны, Павел I, включил этот орден в число государственных наград Российской империи. Степени и статуты менялись. Буквы оставались.
Я пересматривала описи Зимнего дворца за 1724 год. Брачный контракт Анны Петровны под номером 147, в папке «Гольштейн-Готторпские дела». Там же её подпись. Перо дрожало. Чернильное пятно на слове «вечно» до сих пор расплытое.
В соседней папке лежал тот самый лист, на котором Пётр успел написать только «Отдайте всё...». Бумага пожелтела. Первые две буквы выцвели. Дальше пусто.
Я смотрела на этот лист и думала: если бы он дописал, что было бы дальше? «Отдайте всё Анне»? Или «отдайте всё Екатерине»? Или «отдайте всё чёрту»?
Не знаю. И никто не знает. Даже Василий, камердинер, который стоял у двери, ничего не услышал. Только скрип пера. И тишину.
P.P.S. Дописала и всё думаю: дописал бы Пётр «Отдайте всё Анне», если бы перо не выпало, — или всё равно бы не дописал.
КЛАСС.
Еесли не статье то хоть за оформление оставьте!