Представьте: зима 1718 года. Вы — родовитый боярин в собольей шубе. Всю жизнь вы начинали день с молитвы и сытного пирога.
А теперь перед вами ставится дымящаяся чашка с черной жижей, от которой за версту разит горелым, а государь-император, выкатив глаза, орет: «Пей, собака! Не погань гостей ассамблеи!».
Это не пытка. Это урок европейского тонуса.
Русский человек испокон веков пил то, что греет душу и пьянит голову: сбитень на меду, хмельной квас, да Ивашку Хмельницкого (так Петр ласково называл водку).
И тут вдруг — это.
Кислое, черное, горькое. Не зря ведь в народе тут же сложили поговорку: «Чай проклят на трех соборах, а кофе — на семи».
Православные иерархи не на шутку испугались: бесовское варево лишает русской самобытности и пахнет серой.
Откуда же взялась эта дьявольская мода?
Лекарство от насморка и указ «пить с радостью»
По справедливости, первый глоток «сатанинского зелья» сделал не Петр, а его батюшка — тишайший Алексей Михайлович.
Правда, это было не баловство, а врачебное предписание.
Лейб-медик прописал царю «вареное кофе» от «надмений, насморков и главоболений».
Судя по тому, что Тишайший кофеманом не стал, лекарство оказалось так себе.
Всё изменила Голландия.
В 1697 году Петр приехал учиться кораблестроению и угодил в дом бургомистра Амстердама Николааса Витсена.
Там за неторопливой беседой ему подали маленькую фарфоровую чашку. И молодого царя накрыло.
Не вкусом даже. Смыслом.
Кофе для Петра стал не питьем, а манифестом.
Это был символ бодрого, рационального, расчетливого Запада. Там не спали до обеда, там ворочали миллионами, глядя в биржевые сводки, а не в святцы.
Вернувшись в бревенчатую, сонную Москву, Петр решил переформатировать подданным не только бороды, но и кровь.
И начал он с ассамблей.
Страх и трепет в чашке
Ноябрь. Санкт-Петербург. Дворец Меншикова. Бояре жмутся по углам, не зная, куда деть руки и как держать вилку.
А в центре зала, словно палач с топором, высится медный кофейник.
Петр издал негласный, но железный указ: кофе пить всем и с улыбкой.
Скрип. Шелест. Тишина.
Первые глотки давались с трудом. Напиток плевались, называли «сиропом из сажи» и «цыганским зельем». Но Петр был неумолим.
Он мог нагрянуть с проверкой в любой боярский дом. И горе тому хозяину, у кого в погребах нашлась бы только рядовая анисовая, а заветного мешочка с зернами — нет.
Хотите знать, каков был цинизм реформатора? Государь повелел бесплатно поить кофе каждого посетителя Кунсткамеры — первого музея России. Хочешь посмотреть на заспиртованного уродца в банке? Будь добр, опрокинь чашку «дьявольского пойла». Расчет прост: страх и любопытство ломали вековые пищевые табу похлеще любого указа.
Почему именно «сатанинское»?
Церковь невзлюбила кофе по двум причинам.
Во-первых, он пришел с нечестивого Запада, где только что сожгли еретиков, но все еще ненавидят православие.
Во-вторых, кофе — трезвость. Дикая, неестественная трезвость ума в час, когда положено молиться или спать. Бояре веками жили циклично: поели — вздремнули. А тут — бодрость, суета, необходимость соображать и угождать царю-энерджайзеру.
Гадание на кофейной гуще тогда еще не вошло в моду, но мистический ужас уже витал над чашкой. Считалось, что от кофе «чернеет душа».
Цена этого внедрения — страх и унижение целого сословия. Но была и другая цена.
От «зелья» к золоту
При Петре кофе так и остался насильственной экзекуцией для элиты.
Настоящая любовь пришла позже. Анна Иоанновна пила его в постель с густейшими сливками.
Екатерина Великая и вовсе довела потребление до абсурда: она заваривала чашку такой крепости, что на порцию уходило около 400 граммов молотых зерен.
Слуга, однажды дерзнувший допить за государыней, чуть не отдал Богу душу от сердечного приступа. Это был уже не напиток, а коронарный яд в золотом обрамлении.
Чем закончился этот «венчурный проект» Петра?
Бояре перекрестились и... привыкли. К 1740 году в Петербурге открылась первая кофейня, где варили уже не «сажу», а божественный напиток с шоколадом и медом. «Сатанинское зелье» превратилось в атрибут просвещенного дворянина. Оказалось, что за горьким вкусом скрывается сладость власти над собственным сном.
Петр победил. Не пушками, а кофейником.
А теперь представьте, что вы стоите на пороге дворца Меншикова в зимние сумерки. Сквозь заиндевевшее окно видно, как лакеи в париках разносят дымящиеся чашки. Вы тянетесь к ручке двери, и вдруг...
В нос ударяет терпкий, дымный, тревожный аромат жженого зерна, смешанный с запахом мокрой шерсти от боярских шуб и едким воском тысяч свечей. Именно этот запах и есть истинный запах русской реформы.