3 глава
Ночь опустилась на деревню медленно, как теплая тяжелая шаль. За окном давно стемнело, только звезды горели ярко-ярко, будто кто-то рассыпал по черному бархату горсть серебряных пуговиц. Петухи уже откричали свою последнюю вечернюю смену, собаки притихли, и даже сверчки стрекотали теперь лениво, в полсилы.
В доме все спали.
Мать Клавдия давно выключила свет в кухне, отец Михаил храпел так, что стекла в рамах дрожали. Юрка во сне что-то бормотал и дрыгал ногой, а Ксюшка обнимала плюшевого зайца и улыбалась — наверное, снилось что-то вкусное.
Маруся не спала.
Она лежала на спине, уставившись в потолок, и слушала тишину. Потом перевернулась на бок, поджала колени к животу. Потом на другой бок. Потом снова на спину.
Подушка казалась то слишком жесткой, то слишком мягкой. Одеяло — то жарким, то холодным. А мысли — липкими, как варенье, и такими же сладкими.
Она закрыла глаза — и сразу увидела его. Высокого, светловолосого, с теми самыми голубыми глазами, которые смотрели на нее сегодня с моста. Вспомнила, как он сказал: «Ты завтра придешь?» — и голос у него был спокойный, но в нем чувствовалось что-то такое, от чего внутри снова ёкнуло.
«Глупости, — сказала она себе шепотом в подушку. — Это неправильно. Это Машин парень».
Но разве сердце слушается приказов?
Оно колотилось где-то в горле, когда она думала о нем. О том, как он смотрел на воду, опершись о перила. О том, как ветер шевелил его волосы. О том, как он кивнул ей на прощание, и как его взгляд задержался на ней на секунду дольше, чем нужно.
«Неправильно, — повторила она громче. — Совсем неправильно. Нельзя. Не думай».
Но мысли лезли сами. Они были как мухи в жаркий день — отмахиваешься от одной, а прилетают две.
Маруся села на кровати, свесила ноги. В комнате было темно, только лунный свет пробивался сквозь тонкую занавеску и ложился на пол бледными прямоугольниками.
Она долго сидела так, обхватив колени руками, и смотрела в окно. За стеклом чернел сад, и где-то там, за яблонями, за забором, за полями — стояла его деревня. Его дом. Он спал сейчас. И не знал, что она не спит.
— Надо что-то делать, — прошептала Маруся. — Иначе я сойду с ума.
Она тихонько, стараясь не скрипеть половицами, встала с кровати. На цыпочках прошла к письменному столу, который стоял у окна. На столе лежали старые учебники, несколько фломастеров, забытая с прошлого лета заколка и стопка чистых тетрадей в клетку.
Маруся взяла самую простую — общую, в тонкой зеленой обложке, какие продают в любом канцелярском магазине за несколько рублей. Потом взяла ручку — синюю, с колпачком, который никак не хотел закрываться до конца.
Она села на стул, пододвинулась поближе к окну, чтобы видеть хоть что-то при лунном свете. Включать лампу побоялась — разбудит кого-нибудь.
И начала писать.
Писала медленно, аккуратно выводя буквы, хотя внутри все дрожало и торопилось.
«1 июня, ночь. Сегодня был длинный день».
Остановилась. Подумала. И продолжила:
«Мы гуляли с компанией. Маша познакомила меня со своим парнем. Его зовут Лешка. Он высокий, светловолосый, глаза голубые-голубые, как небо в хорошую погоду. Он немногословный, но когда говорит, я почему-то замираю и слушаю. Сегодня он спросил, приду ли я завтра. Я сказала "приду". И теперь не могу уснуть, потому что думаю только об этом».
Она перечитала написанное. Зачеркнула слово «немногословный» — показалось слишком умным. Написала сверху «молчаливый». Потом зачеркнула и это. Оставила как было.
«Я знаю, что это неправильно, — писала она дальше. — Он не мой. Он Машин. Но я ничего не могу с собой сделать. Когда я увидела его сегодня на мосту, у меня внутри будто что-то оборвалось и одновременно завязалось в узел. На щеках выступил румянец, и я надеюсь, что никто этого не заметил. Маша спросила, почему я краснею. Я сказала — от солнца. Она, кажется, не поверила.
Я не хочу обманывать подругу. Но я не хочу и чувствовать это. Но я чувствую. И от этого никуда не деться».
Маруся отложила ручку на минуту, провела пальцами по виску. Голова слегка кружилась — то ли от бессонницы, то ли от всего сразу.
Потом она снова взялась за письмо:
«Я даже нарисовала, как мы гуляли сегодня. Я и он. Не по-настоящему, конечно, а так, как мне хочется. Только не смейтесь. Я просто сидела на пригорке и рисовала в голове, а потом перенесла на бумагу. На рисунке мы стоим на мосту, обнявшись, и смотрим на воду. Это глупо, я знаю. Но мне стало легче, когда я это нарисовала».
Она перевернула страницу. Там действительно был карандашный набросок — не очень умелый, но старательный. Две фигурки на фоне реки, почти слившиеся в одну. Девушка в платье и высокий парень, который обнимает ее за плечи.
Маруся посмотрела на рисунок, потом закрыла тетрадь и положила ее под стопку учебников — подальше от чужих глаз.
Она встала, бесшумно убрала ручку на место и на цыпочках вернулась в кровать. Легла, укрылась одеялом по самый подбородок.
Звезды за окном все так же горели. Луна передвинулась чуть в сторону, и ее прямоугольник на полу стал длиннее.
Маруся закрыла глаза и улыбнулась в темноте. Потому что теперь, когда мысли были выписаны на бумагу, они перестали давить изнутри. Теперь они лежали там, в зеленой тетрадке, под учебниками, и можно было хотя бы попробовать уснуть.
Она представила завтрашний день. Как проснется, как умоется холодной водой из колодца, как наденет самое красивое платье — не то, в котором была сегодня, а другое, синее, которое очень идет к ее глазам. Как выйдет на улицу и, может быть, сразу увидит его. Или не сразу. Но увидит.
«Скорее бы наступило завтра», — подумала она.
И, сама не заметив как, провалилась в глубокий, спокойный сон, полный голубых глаз и светлых волос.
А за окном догорала июньская ночь, и первые петухи уже потянули свои шеи к небу, готовясь оповестить мир о новом дне.
Утро началось с того, что солнце заглянуло прямо в окно — нахальное, желтое, теплое. Оно пробралось сквозь занавеску, легло на подушку и принялось щекотать Марусины ресницы.
Она открыла глаза и сразу улыбнулась. Просто так, без причины. А потом причина нашлась сама — она вспомнила вчерашний вечер, мост, голубые глаза и тот вопрос: «Ты завтра придешь?»
Сегодня — это «завтра».
Маруся вскочила с кровати так быстро, будто проспала что-то очень важное. Умылась ледяной водой из рукомойника — аж дух захватило, щеки загорелись румянцем. Волосы расчесала долго, старательно, пока они не засверкали на свету. Одела синее платье — то самое, которое решила надеть еще ночью, легкое, с тонкими бретельками. Косу заплела не туго, чтобы несколько прядей выбивались и обрамляли лицо.
На кухне мать Клавдия пекла блины. Pахло молоком, мукой и топленым маслом.
— Ты чего такая нарядная? — спросила мама, оглядывая дочь поверх сковороды.
— Просто, — пожала плечами Маруся. — Лето. Жарко.
— Смотри, — мать хитро прищурилась, но ничего больше не сказала. — Садись завтракать.
Маруся съела три блина, хотя обычно больше двух не могла. Выпила кружку парного молока — прямо из погреба, холодного. И все время поглядывала в окно: не идет ли кто.
— Ты куда собралась? — спросил отец Михаил, отодвигая пустую чашку.
— На речку, с ребятами.
— Не тони, — строго сказал он.
— Не утону, — пообещала Маруся и выскочила за door, на ходу поправляя резинку на косе.
Мать проводила ее взглядом и тихонько сказала отцу:
— Смотри-ка, наша Маруся деревню полюбила. Вчера хмурилась, а сегодня — как одуванчик.
— Молодая, — ответил отец. — Ей лишь бы с друзьями.
А Маруся уже бежала по улице. Ноги сами несли, сердце колотилось — то ли от быстрой ходьбы, то ли от предвкушения.
На речке уже были почти все. Река в этом месте была широкая, но неглубокая — вода теплая, как парное молоко. Песчаный берег, пологий, усыпанный мелкой галькой и редкими травинками. Кто-то уже плескался в воде, кто-то сидел на полотенцах и загорал.
Маруся окинула взглядом берег — и сразу нашла его. Лешка сидел на своем полотенце, снял рубашку, и теперь загорал, прищурившись на солнце. Светлые волосы выгорели еще больше, и на плечах уже проступил легкий загар.
Маша сидела рядом, махала Марусе рукой.
— Иди к нам! — крикнула подруга.
Маруся разложила свое полотенце неподалеку, стянула сарафан — под ним оказался купальник, скромный, синий в белую горошину. Вошла в воду. Сначала было прохладно, но она быстро привыкла.
Купались долго. Плескались, ныряли, кто-то брызгался. Витька устроил соревнование — кто дальше проплывет под водой, и, конечно, проиграл, потому что вынырнул через три метра, пыхтя как паровоз.
— Ты рыба, а не человек, — сказал он Коле, который проплыл почти до середины реки.
— Просто не курю, — серьезно ответил Коля, и все засмеялись.
Маруся первой вышла на берег. Вода стекала с волос, по спине бежали холодные капли. Она села на свое полотенце, обхватила колени руками и стала смотреть на воду.
Через минуту из реки вышел Лешка.
Он молча подошел к своему полотенцу — оно лежало рядом с Марусиным — и сел. Вытер лицо ладонью, откинул мокрые волосы со лба.
— Ты быстро вышла, — сказал он. Не глядя на нее, а куда-то вдаль, на противоположный берег.
— Устала, — ответила Маруся. — А ты почему?
— Не люблю долго в воде. Надоедает.
Повисла пауза. Но уже не такая неловкая, как вчера. Более спокойная, домашняя что ли.
— Хорошо здесь, — сказала Маруся, сама не зная зачем.
— Хорошо, — согласился Лешка. — Ты в прошлом году тоже приезжала?
— Каждое лето. Но обычно не в начале июня, а в середине. Раньше мы редко приезжали.
— А я всегда здесь. Я отсюда не уезжаю, — он повернул голову и посмотрел на нее. — Город не люблю. Шумно.
— А я город люблю, — призналась Маруся. — Там жизнь. Кино, кафе, магазины. Все рядом.
Лешка чуть улыбнулся. Одними уголками губ.
— А здесь тишина. Звезды. Река. Разве этого мало?
Маруся задумалась. Раньше она сказала бы, что мало. А сейчас, глядя на эту реку, на зеленый берег, на него — подумала, что, может быть, она ошибалась.
— Может, и немало, — тихо ответила она.
Они помолчали еще немного. Солнце грело спины, ветерок шевелил мокрые волосы. Где-то далеко заливалась птица, и слышно было, как в воде плескались остальные ребята — их голоса долетали приглушенно, будто из другого мира.
— Ты читаешь что-нибудь? — спросил вдруг Лешка.
— Читаю. А что?
— Не знаю. Просто спросил. Ты похожа на тех, кто читает.
— Это как — похожа? — удивилась Маруся.
— Ну, задумчивая. И вопросы задаешь не пустые.
Маруся покраснела. Но теперь — от приятного. От того, что он заметил. От того, что он вообще о ней думает.
— Я люблю стихи, — сказала она. — Есенина. И Цветаеву.
— А я прозу больше. Шукшина. Деревенское люблю, — он помолчал и добавил: — Может, когда-нибудь почитаешь мне свои любимые стихи?
— Может быть, — ответила Маруся и почувствовала, как тепло разливается по груди.
Они проговорили еще минут двадцать. О школе, о книгах, о том, какое мороженое любят (она — пломбир, он — фруктовый лед). О том, мечтают ли они о чем-то большом. Оказалось, что Лешка хочет стать ветеринаром — лечить коров, лошадей, всех этих деревенских животных. А Маруся призналась, что еще не решила, но, возможно, будет учиться на дизайнера.
— Рисовать любишь? — спросил он.
— Да. Но не очень хорошо получается.
— Покажешь когда-нибудь?
— Может быть, — повторила она, и они оба улыбнулись.
Маруся смотрела на него и все больше понимала: он не просто красивый. Он добрый. Внимательный. С ним легко — даже когда молчишь. И это чувство, которое вчера только ёкнуло внутри, сегодня разрослось, окрепло и заняло место где-то под сердцем.
«Какой же он милый, — думала она. — И какой классный. И что мне теперь с этим делать?»
Когда все вышли из воды и расселись на берегу, Маша подсела к Марусе и Лешке. Она была мокрая, счастливая, с волосами, прилипшими к щекам.
— Ну что, вы тут уже подружились? — спросила она, переводя взгляд с одного на другую.
— Да вроде, — ответил Лешка спокойно.
— Я очень рада! — воскликнула Маша. — А то я переживала, что вы не поладите. Ты, Марусь, моя лучшая подруга, а Лешка — мой любимый человек. Мне так важно, чтобы вы дружили!
Она обняла Марусю, прижалась мокрой головой к ее плечу.
А Маруся в этот момент почувствовала, как по спине пробежал холод — не от воды, а от стыда. Такого острого, почти болезненного.
Маша радуется. Маша думает, что они просто дружат. А она, Маруся, сидит рядом с ее парнем и чувствует такое, чего чувствовать не должна. И как же стыдно смотреть в эти честные, открытые Машины глаза.
«Что со мной не так? — подумала Маруся. — Почему я не могу просто радоваться за нее? Почему мне мало того, что он просто разговаривает со мной? Почему мне хочется большего?»
Она улыбнулась Маше в ответ, обняла ее в ответ, но улыбка вышла натянутой, а внутри все сжалось в тугой комок.
— Я тоже рада, — сказала она и сама не узнала свой голос — чужой, какой-то чужой.
Лешка смотрел на реку и, кажется, ничего не замечал. А может, замечал, но молчал.
А солнце поднималось все выше, и на речке становилось жарко. Где-то за спиной Витька затянул песню, Коля подхватил, Таня смеялась звонко, как колокольчик.
А Маруся сидела, улыбалась и старалась не смотреть на Лешку. Потому что если она посмотрит — Маша заметит. Или не Маша, а кто-то другой. Или никто не заметит, но она сама поймет, что тонет. Не в реке, а в этих глазах, в этом голосе, в этом лете, которое вдруг стало самым важным в ее жизни.
И от этого понимания становилось еще стыднее.
Продолжение следует
