Тут про психологическую зависимость человека от дачи, от дома. Да было бы странно, если бы психолог и постоянный колумнист «РП» Лена Фейгин как‑то по‑другому повернула дачную тему. Дом может стать и местом силы. А может и в депрессию вогнать — но это только до того момента, пока за дело не возьмется Лена. А как возьмется, так одуванчики снова разлетятся в разные стороны.
Одним только дачникам бог дал способность понимать красоты природы, остальное же человечество относительно этих красот коснеет в глубоком невежестве.
А.П. Чехов. «Приданое». 1883 год
Городская жизнь не для всех: быстро меняющаяся среда, которая поторапливает и стимулирует, не дает засиживаться на одном месте и заставляет бороться и преодолевать. В городе редко можно спрятаться, и, выходя из своего укрытия, необходимо показывать, на что ты способен и способен ли ты выдерживать напряжение большого города.
Ну а мы снова возвращаемся к истории про экзистенциальные размышления по поводу мотивации, желаний и в целом о том, как обходиться с жизнью.
Ляля любила ездить на дачу: на даче все было по-другому, не так, как дома. На даче можно было бегать в сарафане по двору и, срывая одуванчики, сдувать их, представляя, что это множество парашютистов, которые парят над ярко-зеленой травой. Или вместе с соседскими ребятами бежать на озеро, чтобы окунуться в холодную воду. Как же здорово было на даче! Лето превращалось в целое приключение и как будто становилось маленькой жизнью, обособленной и своей собственной.
А еще во дворе у Ляли росли кусты голубики, клубники и малины, и было невероятно чудесно поедать спелые ягоды и наслаждаться ароматами этого маленького, но насыщенного сада. А яблони! Как замечательно было собирать яблоки и варить компоты из собственных яблок! Все это врезалось в Лялину память на всю жизнь.
Когда Ляля подросла, то проводить три месяца на даче уже не удавалось: подготовка к поступлению в институт, а потом и собственно учеба уже требовали большей вовлеченности. Потом заболела бабушка, и поездки на дачу стали крутиться вокруг нее. Бабушка отказывалась переезжать в город и говорила: «Вот вы мои горе-дачники, все тут без меня запустеет». А когда бабушки не стало, то и ездить на дачу как будто стало незачем. Возвращаться туда теперь уже, чтобы проверить, все ли работает и прогрето ли отопление зимой, было грустно. Дом не был наполнен запахами горячего чая, варенья, и не было в нем ощущения того тепла, которое он отдавал, когда бабушка была жива.
Ляля грустила, приезжая на дачу, и каждый раз давала себе слово, что в этом году она обязательно будет приезжать сюда чаще, чтобы дом снова зажил жизнью. Соседи состарились, их дети, с которыми Ляля когда-то гоняла на велосипеде по лесным дорожкам, тоже выросли. Они редко встречались в этих дачных домах. Некоторые из них давно перестроили дома, кто-то продал свои участки, у кого-то дома ветшали.
Грусть, которую испытывала Ляля, медленно перерастала во что-то большее. Она мечтала, что дача снова станет местом притяжения, когда у нее появятся собственные дети, но этого не происходило. Казалось, что дел такое количество, что времени на дачу не оставалось никакого.
Дом хранил свои секреты, он был наполнен детскими тайнами, поделками и рисунками, старыми фотографиями и книгами, которые невозможно было пересчитать, потому что они, казалось, занимали все пространство.
Депрессия Ляли нарастала, она хотела вернуть мгновение, вернуть те образы и смыслы, которыми был наполнен этот дачный дом. Но, приезжая туда, не испытывала ничего, кроме грусти и разочарования. Поэтому приезжать туда она стала реже, а потом и вовсе перестала.
В городе Ляля продолжала жить свою жизнь, «функционировать». Это слово часто заменяет жизнь, подменяет понятия. Вроде я что-то делаю, то, что надо, делаю, но при этом жизни в этом нет, витальности нет. Она вставала утром, делала кофе, ехала на работу, отвечала на письма, ходила на встречи, но внутри происходило незаметное обеднение.
Сначала исчезли краски, потом — интерес, а потом — силы. Ляля говорила «я устала», но отдых не помогал. Сон становился тяжелым и не приносящим восстановления. Утро — самым трудным временем суток. Мысли становились вязкими и повторяющимися, с некоторым оттенком бессмысленности: «зачем?», «для чего?», «какой смысл?».
То, что раньше радовало, — еда, разговоры, даже поездки — перестало трогать. Тело стало как будто глухим: ни удовольствия, ни ясного сигнала боли — только фон.
Она начала избегать встреч. Не потому, что не любила людей, а потому, что не было ресурса. Дети подросли и уже меньше нуждались в ее вовлеченности, и это стало последней каплей в этом медленном процессе. Депрессия не приходит громко, она убирает жизнь по частям. Как зима не начинается резко: сначала холодает, потом еще немного, а потом начинает идти снег, и совершенно незаметно все превращается в лед. Только вот в депрессии нет весны, она не наступает.
Ляля пришла в терапию, когда ей было чуть за пятьдесят.
Без драматического запроса. С фразой: «Наверное, со мной что-то не так. Я ничего не чувствую». Очень аккуратно и с небольшой надеждой.
В экзистенциальной работе мы не «возвращаем прошлое». Мы возвращаем возможность быть в настоящем. С Лялей мы медленно начали с самого первого вопроса: можно ли ей снова быть в этом мире, не выдерживая его как нагрузку, а опираясь на него? Это звучит просто, но на практике это про очень конкретные вещи: про право занять пространство, про разрешение не спешить, про возможность быть неэффективной и при этом существовать.
Затем мы осторожно возвращали второе: может ли ей снова нравиться жить? Не «радоваться жизни» как лозунг, а замечать вкус, тепло, запах, прикосновение. Она сначала сопротивлялась: «Это глупости». А потом вдруг сказала: «Я вчера купила клубнику… и она пахла как в детстве».
Это был первый шаг в сторону той дачной весны и лета.
Третья работа была самой трудной: имеет ли она право быть собой, а не только функцией? Оказалось, что всю жизнь Ляля жила «вместо». Вместо бабушки сохраняла дом. Вместо ожиданий — соответствовала. Вместо себя поддерживала других. Вопрос «чего хочешь ты?» сначала вызывал растерянность. Потом — тревогу. Потом — тихий интерес.
И только после этого появился четвертый: ради чего теперь жить? Не ради прошлого. Не ради восстановления утраченного. А ради того, что может возникнуть. И тогда произошло то, что невозможно спланировать, но можно подготовить. Ляля снова поехала на дачу. Не «проверить дом». А просто побыть. Она открыла окна, сварила чай, села на крыльцо и впервые за долгое время не пыталась вернуть прошлое.
Потом она позвала детей. Потом — их детей. Сначала было шумно, непривычно, даже раздражающе. Игрушки в траве, крики, мокрые полотенца, разбросанные ягоды. А потом дом начал звучать и жить. Голоса наполнили пространство — не как воспоминание, а как жизнь.
Запах варенья вернулся — не из памяти, а из кухни.
Смех — не как эхо, а как присутствие. Ляля больше не пыталась сделать «как было». Она позволила дому стать другим, своим.
Через несколько лет дача действительно стала местом притяжения. Туда приезжали на выходные, на каникулы, «просто заехать». Кто-то — за советом. Кто-то — за тишиной. Кто-то — за ее чаем. Ляля сидела на том же крыльце, только теперь рядом всегда кто-то был. И удивительным образом она перестала быть хранителем прошлого. Она стала центром настоящего.
Иногда депрессия — это не про утрату сил. А про утрату связи с четырьмя простыми «да»:
— я могу быть;
— мне может нравиться жить;
— я имею право быть собой;
— моя жизнь может быть кому-то нужна.
Ляля не вернула прошлое. Она сделала нечто более сложное — она позволила жизни случиться снова. И жизнь заиграла новыми красками и запахами голубики, клубники и малины, а одуванчики снова разлетались в разные стороны. Оказалось, что все члены семьи, включая Лялиного суперзанятого мужа, любят дачу и эти летние посиделки.
Опубликовано в журнале "Русский пионер" №132. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
