Именно так, с некоторой долей вызова, мне хотелось бы назвать вторую часть рассказа о жизни и творчестве великолепного мастера, яркого и оригинального портретиста, автора удивительных пейзажей и натюрмортов, Бориса Дмитриевича Григорьева. Его кисть настолько остра и самобытна, а стиль узнаваем, что познакомившись с григорьевским творчеством, этого живописца уже, как мне кажется, невозможно ни позабыть, ни перепутать с другим художником.
Итак, вернувшийся из Парижа Григорьев много пишет, участвует в театральной жизни, работает как книжный иллюстратор. Громкая слава приходит к нему после участия в выставке «Мира искусства» 1913 года, где художник представил свой цикл на темы парижской жизни. Кафешантаны, цирк, парижская богема и продажная любовь - весь яркий и пряный коктейль Парижа предстал перед зрителями, перенесенный на холсты гибкой, изысканной григорьевской кистью, словно под увеличительным стеклом. Серия носит название «Интимность» («Intimité», 1916—1918) и представляет собой большой графический цикл.
Григорьев с его неповторимой манерой довольно быстро стал одним из самых востребованных и дорогих портретистов России. Ему позировали самые известные и яркие персоны своего времени. Вот, например, знаменитый до революции художник-фотограф Мирон Шерлинг: его творчество характеризовал особенный, узнаваемый стиль, связанный с использованием ретуши. Тогда это был отдельный жанр, так называемая "пикториальная фотография". Эти фотографии намеренно создавались похожими на живопись.
Революцию художник встретил радостно, как и многие из его круга. В 1918 году Григорьев вступил в 1-й профессиональный союз художников в Петрограде. В этот момент он готовит иллюстрации к пушкинским поэмам, сотрудничает с журналом «Пламя», участвует в оформлении Петрограда к первой годовщине Октября (эскизы декорации Английской набережной на темы поэзии Уолта Уитмена), преподаёт в Свободных художественных мастерских (бывшем Строгановском училище). К этому же времени относится один из самых известных портретов его работы - портрет русского оперного певца, баса Федора Шаляпина. Художник так вспоминал об этой работе: «Я увидел в нём такое, чего не увидишь ещё один раз. Лев, Цезарь, актёр, ключник… Он лежал в пунцовом халате… Горы в плечах, в бедрах. Бугры на лице, на шее, на ногах. И во всём – сила, движение… Всё живёт и прёт. Глаза из-под светлых бровок глядят хитро, мудро, ласково. Светят и хотят вас, искусства, силы. Но они и требуют. Они властно приказывают… «Пусть неудачник плачет» – слышу его творящий голос».
И вот этот успешный, востребованный, принятый новой властью художник внезапно покидает Россию. Фактически, это бегство. В 1919 году над Григорьевым разразилась буря. В Петрограде, в Отделе изобразительных искусств Наркомпроса он имел неосторожность высказаться против монополизации искусства государством - и немедленно был обвинен в контрреволюционных взглядах.
Чем это могло закончиться, уже не являлось секретом. Григорьев не стал дожидаться развития событий, при первой возможности, он тайно пересекает с семьёй на лодке Финский залив и, проведя короткое время в Хельсинки, поселяется в Берлине.
Дома же полотна Григорьева удалили из музеев и заперли их в печально известном Спецхране. О нем постарались позабыть (а если вспоминали, то исключительно яростно критикуя. Так, Константин Сомов написал о коллеге «замечательно талантливый но сволочной, глупый, дешёвый порнограф».)
Помимо нескольких искусствоведов, работавших в этом замкнутом сегменте, мало кто из новых любителей искусства на родине знал имя Бориса Григорьева.
В Россию художник больше не вернулся. Но и Берлин вскоре пришлось покинуть: жизнь в немецкой столице, после поражения в Первой Мировой войне, оказалась слишком тяжелой из-за полного краха арт-рынка и катастрофического обнищания местного населения.
И тогда -снова любимый Париж. И, наконец, - успех, и достаток, и снова мода на его портреты.
Вот один из портретов того периода - тот, который сам Григорьев считал своей лучшей работой.
Портрет писателя с героями пьесы «На дне» Григорьев создавал на вилле Горького в окрестностях Сорренто. Над созданием портрета художник работал с огромным энтузиазмом, находясь под большим обаянием хозяина и его окружения. Горький позировал по паре часов в день, продолжая писать или рассказывая о прошлом, и Григорьев вскоре начал ощущать в нем «подлинного друга»; «Я люблю всё, что его окружает. Он дорог и близок мне как часть меня самого... Он прост, лишен претензий. Он удивителен, блестящ и по-человечески добр... Он знает так много, так глубоко чувствует, так тонко понимает...» - как видите, художник просто в восторге от человека, черты которого переносит на холст. Но, однозначно, верный себе, мастер не льстит и Горькому тоже. Фоном картины - пейзаж русской деревни, а за спиной героя - персонажи его книг. Горький, с руками, застывшими в несколько неестественном положении, изображен в роли кукловода, манипулирующего марионетками - героями его сочинений. Сам писатель этот портрет тоже очень высоко ценил, называя Григорьева «удивительно талантливым».