«Сейчас я первый мастер на свете. <…> Я не извиняюсь за эти фразы. Надо знать самому, кто ты, иначе не будешь знать, что и делать. Да и жизнь моя святая от труда сверх и чувства сверх, и 40 лет моих это доказывают. Я не боюсь любого конкурса, любого заказа, любой темы, любой величины и любой скорости» (из письма поэту-футуристу Василию Каменскому).
Кому же принадлежит такая, прямо скажем, горделивая позиция? Кто этот «первый мастер» и почему большинство из нас не узнают этого имени - Борис Григорьев? И справедлива ли такая самооценка?
Дамы и господа, сегодня мы будем говорить о художнике, невероятно интересном и талантливом, весьма известном в свое время и даже модном, но впоследствии почти позабытом - и прямо скажем, незаслуженно.
Его матерью была женщина непростой, но интересной судьбы: Клара фон Линденберг, шведка, дочь морского капитана, позже служившего консулом в Сан-Франциско, впоследствии - вице-губернатора Аляски. Отцом нашего героя стал мещанин Дмитрий Григорьев, бухгалтер, управляющий Рыбинским отделением Волжско-Камского коммерческого банка. Но ребенок родился не в счастливом браке, это был незаконнорожденный малыш. Отец был старше Клары на 30 лет. Ситуация сложилась такая неоднозначная, что мы даже не знаем точно места рождения художника - иногда указывается Москва, но так же часто - Рыбинск. Либо там, либо там он и появился на свет в 1886 году.
Когда ему исполнилось 4 года, отец официально усыновил его - и забрал жить в Рыбинск, в свою семью. Позднее, в своих воспоминаниях художник писал, что рыбинское детство из-за его полушведского происхождения, о котором все знали, и из-за незаконнорождённости, которая тоже секретом не являлась, не было счастливым. Тем не менее, внебрачный сын воспитывался с другими детьми (всего в семье их было пятеро), в доброжелательной и творческой атмосфере. В комнате мальчиков, например, была обустроена сцена, на которой постоянно шли домашние спектакли и концерты. Всех детей учили музицировать на разных инструментах и хорошо петь. Семья также часто посещала местный театр, и Борис с юных лет стал завзятым театралом -любовь к театру сопровождала его всю жизнь.
Непоседливый и непослушный, мальчишка в гимназии учился плохо, чем доставлял родителям немало огорчений. Зато его ранний изобразительный талант позволил ему уже в 11 лет прекрасно копировать большие полотна известных художников.
Тем не менее, отец настаивал на получении надежной профессии - и Борис, мечтавший о живописи, смирившись, отправился учиться Московскую практическую академию коммерческих наук. Там он целых три года через силу постигал ненавистные финансово-коммерческие предметы, дабы оправдать надежды отца. Но на больше его не хватило...
Итак, он не выдержал, и бросил изучать коммерцию, чтобы исполнить свое заветное желание - стать художником. Борис пошел учиться в московское Императорское Строгановское Центральное художественно-промышленное училище, где провел несколько лет (класс Щербиновского, у которого Григорьев перенял не только высокое мастерство рисовальщика, но и эпатажную манеру поведения, некоторую «сумасшедшинку», которой он позже поражал современников), затем переехал в столицу, Петербург, был вольнослушателем Петербургской академии художеств. Каникулы летом обыкновенно проводил со своими домашними, в Крыму.
Именно в Крыму ему пришлось пережить первую свою трагедию: девушка, в которую был влюблен Борис, застрелилась. Не знаю, что им двигало, но пулю, которая прервала жизнь его возлюбленной, художник оправил в золото и долго носил на часовой цепочке.
В начале своего творческого пути Григорьев был увлечен фольклорными мотивами и сюжетами провинциальной жизни и типажей, темой русского крестьянства. Правда, воспроизводил он эти типажи нередко в особой, гротескной манере. Это не было окарикатуриванием персонажей, но необыкновенный, насмешливый и острый, взгляд и несколько театрализованная манера изображения стали его узнаваемым художественным почерком.
Посмотрите, например, на «Молочницу» кисти Григорьева.
Еще во время учёбы Борис, благодаря финансовой поддержке отца, отправился в путешествие по Европе. Сначала посетил родственников матери в Стокгольме, побывал в Осло и Риме, Будапеште и Афинах.
А весной 1913-го художник впервые увидел свою мечту и художественную Мекку того времени - Париж, и навсегда влюбился в этот потрясающий город. Именно там, всего за четыре месяца, он сумел создать несколько тысяч рисунков, воспевающих веселую атмосферу яркой и шумной европейской столицы. Он вдохновенно писал и сам блистательный Париж, и разные типажи его обитателей. Работы этого периода принесли Григорьеву первую известность - как за рубежом, так и на родине. Современники и критики в один голос говорили, что «настоящий» Григорьев появился после того, как с ним «произошел» Париж! А некоторые добавляли: «Григорьева сформировал сам воздух Парижа».
Обычные любители искусства, как европейцы, так и соотечественники, восхищались остроумным григорьевским стилем и безупречностью линий, и даже сравнивали его кисть с хирургическим скальпелем, вскрывающим души персонажей его полотен.
Вернувшись в Россию, Григорьев много и плодотворно работает, он вполне успешен, входит в моду, ему начинают подражать. В этот же период он приобрел известность как необыкновенно острый портретист, «не льстящий моделям», но способный передать неординарность своих героев.
Я хочу вам показать мой любимый у него портрет, скорее всего, вы его видели, и уже не забудете.
Об этом портрете хотела рассказать чуть подробнее.
Меерхольд изображен в роли Лучника и в роли Денди.
На одном из самых своих грандиозных, фантастических парадных портретов, так называемом, «двойном портрете Мейерхольда», Григорьев почти с фотографической точностью зафиксировал две репетиции режиссера в его питерской студии на Бородинской улице.
Борис Григорьев (помните о его страсти к театру?) был одним из учредителей этой студии и присутствовал почти на всех репетициях. Мейерхольд обучал студийцев прежде всего правильно, выразительно двигаться. На заднем плане картины Мейерхольд в алом плаще лучника натягивает тетиву – мол, вот так надо на сцене убивать. А на переднем плане Мейерхольд в черно-белом костюме светского франта обучает тому, как надо на сцене умирать. У его артистки Каролины Павловой, занятой в пьесе Шницлера «Шарф Коломбины», не получалось сыграть смерть. В конце концов Мейерхольд взбежал на сцену сам и показал, как это делается. Отсюда – косящий вбок глаз Мейерхольда на портрете: «теперь вы понимаете, как это надо изобразить? Следите за мной?».
Какое впечатление на вас производит манера Григорьева? Вам нравится, друзья? Вам красиво, интересно? Как вам портрет Мейерхольда - мне кажется, что это беспримесный шедевр, а что видите вы?