первая часть
Пробежав с неожиданной для её полноты резвостью метров пятьдесят, женщина резко наклонилась и подняла с земли что‑то маленькое и тёмное. Алексей и Вика вытянули шеи. На ладони Лоскутихи лежало растерзанное птичье тельце. Ребятам хорошо было видно, что птичка лежит совсем неподвижно, а крошечная головка на тонкой шее безжизненно болтается.
Женщина осторожно подправила головку мизинцем и накрыла трупик второй ладонью. Сама прикрыла глаза, пошевелила губами, потом сложенные вместе руки поднесла к лицу и дула между ладоней.
Ребята вскрикнули: на руке Лоскутихи сидела вполне живая синичка. Она встряхнулась, взмахнула крыльями и взлетела.
– Видала?! – Лёшка с восторгом схватил Вику за руку и потряс. – Говорю же: ведьма!
Вика заворожённо смотрела на женщину, а та вдруг неожиданно подмигнула.
Позже Вика узнала от бабушки, что Лоскутиху на самом деле зовут Мария Фёдоровна, что она известная на всю округу травница, что её здесь любят и уважают, хотя сама она не местная: много лет назад приехала в их деревню неизвестно откуда и поселилась в старом полузаброшенном доме. Она лечит людей и животных, никому не отказывает в помощи.
– Божий человек, – вздохнув, сказала напоследок бабушка, употребив непонятные для Вики слова.
С возвращением домой в жизни Вики снова наступали тёмные полосы. Родители продолжали тихо спиваться, и оставалось только удивляться, как их здоровья хватает на столько лет непрерывных возлияний. Возможно, всё так бы и тянулось, но тьма в судьбе Вики решила сгущаться до полной черноты.
Когда девочке исполнилось шестнадцать лет, Олег вдруг решил уйти из дома. Видимо, одной разлуки с семьёй ему показалось мало: он решил прихватить с собой всё более‑менее ценное, что было в квартире. Особенных богатств у них, конечно, не водилось, но Людмила лишилась кольца, когда‑то купленного в надежде на свадьбу, пары серёжек, потрёпанной шубы и ещё кое‑каких вещей. Исчез старенький телевизор и все деньги, что были в доме.
На память о дочери Олег забрал её планшет, тонкое золотое колечко, подаренное бабушкой, и новый зимний пуховик, который, опять‑таки, бабушка недавно подарила внучке на день рождения.
– Звони в милицию, Людмила! – решительно заявила прибежавшая на крики соседка. – Звони, иначе я сама заявлю!
Милицию вызвали, заявление составили, но настигнуть и наказать злоумышленника не успели. Его наказала жизнь. Продав всё, что унёс из дома, и оказавшись обладателем по его меркам баснословной суммы, Олег просто упился до смерти – в буквальном смысле. Врачи скорой, приехавшие по вызову дружков, не смогли бы ему помочь, даже если бы очень захотели.
Овдовев, Людмила неожиданно затосковала по своему спутнику жизни. Она знала всего один проверенный способ сделать существование легче и веселее – напиться. Если раньше пила понемногу, тайком, то теперь почти ни в чём не уступала покойному Олегу – ни в количестве, ни в частоте возлияний.
Жизнь Вики превратилась в ад. Она сидела, запершись на кухне, и слушала пьяные голоса маминых собутыльников. Просить помощи ей было не у кого, да и признаться кому‑то, что мать окончательно спилась, Вика скорее умерла бы, чем решилась.
Иногда Людмила словно выныривала из пьяного дурмана: униженно просила прощения у дочери, приводила себя в более‑менее приличный вид, доставала замызганную трудовую книжку и клялась, что больше – ни капли. Чернота вокруг Вики немного светлела, но ненадолго. Маминых клятв ей хватало максимум на пару недель – и всё начиналось снова.
Соседи, горя праведным негодованием, пару раз пытались пристроить непутёвую Людку в больницу. В такие моменты Людмила от страха и стыда мгновенно трезвела и становилась вполне адекватным человеком, так что ни один суд не признал бы её психически больной и подлежащей принудительному лечению. Уговорить же мать лечиться добровольно Виктория не могла никакими словами.
Так они и жили: Людмила – в угаре, Вика – в страхе. Прошло ещё два года. Вика закончила школу и всерьёз задумалась, чем заниматься дальше. Аттестат у неё был вполне приличный, и в нормальных условиях она могла бы попробовать поступить в институт. Но о какой учёбе могла идти речь, если она не всегда была уверена, что вообще попадёт домой ночевать, а если и попадёт, то пол-ночи будет слушать лексикон маминых собутыльников.
Как‑то вечером, устав от этого бесконечного бормотания, которое казалось ей жужжанием мух над кучей навоза, Вика решила прогуляться. Она как раз натягивала куртку, когда в прихожую вышла Людмила – вернее, то, что от неё осталось. Худая, кожа да кости, с торчащими в разные стороны остатками волос, в каком‑то тряпье – мать была по‑настоящему страшна.
Увидев дочь, она растянула губы в подобии улыбки, обнажив изрядно поредевшие жёлтые зубы.
– Доченька моя, Викулечка, ягодка моя! – завыла она каким‑то противным голосом, который, по всей видимости, должен был изображать материнское лепетание. – А куда моя дочулечка на ночь собралась?
– Я… пойду погуляю, – Вика изо всех сил старалась не показать отвращения.
– Да не ходи ты никуда, – Людмила покачнулась и ухватилась за рукав дочери. – Пойдём, посидим лучше с нами. Там дядя Петя. Помнишь дядю Петю? Викуся, у него сыночек есть… этот… как его… забыла, как зовут. Он хороший такой мальчик. Мы с Петькой, с дядей Петей, вас познакомить хотим.
– Мама, не надо, спасибо, – Вика с ужасом смотрела на мать и пыталась осторожно вытащить ткань рукава из неожиданно цепких пальцев.
– А‑а‑а, брезгуешь! – завыла Людмила, мгновенно переходя от умиления к агрессии. – Матерью брезгуешь, чистюля! Ненавидишь меня, да? Так и мечтаешь, чтоб я подохла побыстрее? Вот тебе! – она сунула Вике под нос сложенный в кукиш грязный кулак. – Не дождёшься!
– Давай‑давай, вали! – крикнула она, увидев, как Вика судорожно пытается открыть замок. – Проваливай! И чтобы духу твоего здесь не было! Папаше своему, козлу сбежавшему, привет передавай!
Вика затравленно оглянулась и вылетела из родной квартиры, чуть не прищемив пальцы дверью. Она шла по обочине дороги, почти ничего не слыша и не видя. В носу щипало, а в голове всё ещё звучали пьяные выкрики матери. Хотелось плакать, но слёзы не шли. Она вообще почти не плакала – как бы ни было тяжело, – хотя слышала, что иногда от этого становится легче.
Очевидно, как и с плаванием: то, что другим даётся легко и естественно, для неё было невозможно. Что же делать теперь? Мать, конечно, проспится и даже не вспомнит, что выгнала дочь из дома, но Вика так больше не может.
В карманах куртки не оказалось ничего, кроме не слишком чистого носового платка и горстки мелочи. Значит, она оказалась на улице без денег, без документов, да ещё и полуодетая. Немного успокоившись, она просто бездумно брела по краю дороги, даже не особо представляя, куда идёт и что будет делать дальше. Движение казалось ей спасением от мыслей и от необходимости что‑то решать. Казалось, стоит остановиться – и всё случившееся рухнет на неё и раздавит.
Из задумчивости её вывел голос, прозвучавший резко и громко:
– Эй, полуночница!
Она оглянулась. В нескольких метрах стоял огромный грузовик с ярко освещённой кабиной. Там, откуда, из сырой тёмной грязи, топталась Вика, кабина казалась необыкновенно уютной.
– Ну так чего пялимся‑то? – раздался тот же голос.
Привыкнув к свету, она наконец разглядела мужчину, который к ней обращался. Он свешивался из кабины, держась одной рукой за огромный руль, другой – за открытую дверь. Лица на таком расстоянии она толком не видела, но заметила, что он какой‑то немыслимо лохматый.
– Садись, подвезу, – донеслось до Вики.
Она замотала головой так, будто собиралась её оторвать. Сесть ночью в кабину грузовика к незнакомому мужчине… Как бы ни было ей плохо, с ума она всё‑таки ещё не сошла. Вика отвернулась от яркого света и шагнула в темноту.
Минут через несколько она со страхом услышала за спиной шаги.
– Подожди! Да подожди ты! – крикнул всё тот же мужской голос.
Она сжалась и постаралась идти быстрее, изо всех сил стараясь не сорваться на бег.
– Да стой ты наконец! – мужчина почти догнал её.
Вика остановилась и повернулась лицом, лихорадочно прикидывая, что ей лучше сделать, если что: вцепиться ему в волосы или попытаться ударить по ногам. По выражению её лица было ясно, что сопротивляться она собирается серьёзно. Мужчина сделал несколько шагов назад и примирительно поднял руки.
– Тихо, тихо, только без глупостей, – сказал он. – Я просто спросить хочу. Очень любопытно, вот и остановился. Далеко ты, интересно, идёшь? В такой‑то обуви!
Она непонимающе посмотрела на него, потом опустила глаза на свои ноги. На них были надеты домашние меховые тапочки в виде двух розовых зайцев с длинными ушами. Вернее, когда‑то они были именно такими. Сейчас, почти насквозь пропитавшиеся грязью, они представляли собой две бесформенные серо‑розовые тряпки.
Вика прикрыла глаза и, несмотря на всю тяжесть на душе, на отчаянную тревогу за мать и непонимание, что делать дальше, вдруг затряслась от смеха. Вот же дура! «Ушла» из дома… Ни денег, ни документов, ни нормальной одежды, да ещё и в домашних тапках вместо ботинок.
– Наш человек, – констатировал мужчина. – Стоит ночью на дороге в грязи, в домашних тапочках, да ещё и ржёт. Или ненормальная, или наша.
– Какая ещё ваша? – спросила Вика, вытирая слёзы, выступившие от смеха.
Это были первые слова, которые она сказала ему.
– Оптимистка, – хмыкнул он. – Ну, в общем, теперь-то понимаешь, что надо ехать. Давай, решай быстрее. Здесь стоянка запрещена. Если меня тут поймают, схлопочу такой штраф – и всё из‑за тебя.
Он подгонял её спокойным, но настойчивым тоном.
– А если тебя смущает то, что ты сядешь в машину к незнакомцу, это легко исправить, – добавил он. – Меня зовут Павел. Так что теперь ты полезешь в машину уже к знакомому.
Вика невольно улыбнулась и внимательно посмотрела на него. Теперь, вблизи, было видно, что он молод – лет двадцать пять, максимум двадцать семь. Действительно, изрядно заросший: длинные светлые волосы, густая борода, закрывающая пол-лица. На Вику смотрели внимательные, чуть прищуренные глаза, цвет которых в сумерках было не разобрать. Зато в темноте блеснули ровные белые зубы.
– Всё, ещё минута – и я уезжаю. Один или с тобой, – решительно сказал он и зашагал к машине.
Вика потопталась на месте, махнула рукой и, неловко переставляя тяжёлые мокрые тапки, норовившие слететь с ног, побежала следом за водителем. «Хуже того, что уже случилось, не будет», – пыталась она заглушить тревогу.
С трудом забравшись в кабину, расположенную на немыслимой высоте, она испуганно замерла в уголке, устроившись как можно ближе к двери и подальше от Павла. Он сел за руль и осторожно вывел тяжёлый грузовик с обочины на дорогу.
Прошло довольно много времени, прежде чем он снова заговорил:
– Ну, куда тебя доставить?
Казалось бы, последние пару часов она думала только об этом – где проведёт ночь. Но вопрос застал её врасплох. Вика растерянно посмотрела на Павла и пожала плечами.
– Родители? – догадался он. – Нет? – он заметил, как изменилось её лицо. – Так, понятно. Судя по всему, именно от них ты и смоталась в одних домашних тапочках.
Она прикрыла глаза и тяжело вздохнула.
– Родственники? Подруга? Друг? Ну хоть кто‑нибудь… – не сдавался он.
– У меня никого нет… – прошептала она, будто впервые произнося это вслух. – Совсем никого.
– Так не бывает… – Павел выглядел искренне потрясённым, хотя продолжал следить за дорогой.
– Ну, не то чтобы уж совсем, – поправилась она. – Есть бабушка, но она далеко, километров семьдесят, наверное.
– О‑о… это я сегодня не осилю. Извини, мать, – он шутливо закатил глаза. – Тогда, может, гостиница?
Она кивнула, но тут же спохватилась:
– Нет, не получится. У меня ни паспорта, ни денег… – она отвернулась, глядя в тёмное окно.
– Ну дела… – протянул Павел. – Что же с тобой делать‑то?
Он помолчал, потом добавил:
– Ладно. Тогда у тебя остаётся один-единственный выход: принять моё приглашение в гости.
Вика замотала головой.
– Да погоди ты головой-то вертеть, она же у тебя сейчас оторвётся, – вздохнул он. – Я выразился неправильно. Я приглашаю тебя к нам в гости. Я живу с мамой, так что можешь меня не бояться.
– Я вас и не боюсь, – улыбнулась она.
– Ну, привет, – обиделся он. – Кого это «вас»? Я тут один. Прекращай выкать, а то и я перейду на «вы» да ещё с отчеством. Я, кстати, до сих пор даже не знаю, как тебя зовут.
– Вика. Виктория, – спохватилась она. – Только, знаешь, Павел… прежде чем ты приведёшь меня к себе домой, я должна тебе кое‑что рассказать. Сейчас, пока у меня есть на это силы. Потом я начну стесняться, бояться, врать – а я не хочу. В общем, если очень кратко: мои родители крепко выпивают. Папа умер несколько месяцев назад, мама… мама добивает себя, возможно, прямо сейчас. Она выгнала меня из дома, и я ушла, хотя понимаю, что вроде бы не должна бросать её. Но я так больше не могу. Вот.
Молчание в кабине затянулось. Вика почти физически ждала, что Павел сейчас остановит машину и скажет: «Извини, девушка, но тебе лучше выйти». Вместо этого он произнёс фразу, которая стала для неё полной неожиданностью:
– Да… история. Ну что ж, всё‑таки в этом есть один положительный момент: никто из родни не ворвётся в нашу квартиру, чтобы защищать твою честь от посягательств.
– Не ворвётся, – грустно согласилась Вика. – Во всём мире до моей чести почти никому нет дела.
Через полчаса Павел припарковал фуру на специальной стоянке, пересадил Вику в тёмный джип и быстро поехал в центр города. Они вошли в большой красивый дом старого фонда. Вика впервые увидела в подъезде цветы и картины и… струсила.
продолжение