первая часть
Людмила и Олег были из одной деревни и несколько лет назад дружно перебрались в город. Здесь они на совместные деньги купили крошечную двухкомнатную квартиру и устроились на простую, без претензий, работу. Олег, мужчина крепкий, не обиженный силой, подрабатывал на стройках и в магазинах разнорабочим, но из-за регулярных загулов работу часто терял. Об этих увольнениях он нисколько не сожалел, самодовольно рассуждая:
– Ну и чёрт с ними, подумаешь, великое дело. Я себе работу всегда найду, если мне надо. На кусок хлеба с бутылкой заработаю.
В его словах была своя правда: новую работу он действительно находил обычно без особых проблем. Он был человеком нетребовательным ни к условиям, ни к сумме оплаты, брался за то, за что другие и браться не хотели. Пару-тройку недель работал добросовестно, но постепенно рабочий энтузиазм сходил на нет, и, получив зарплату, Олег уходил в очередной «заслуженный отпуск», как он называл свои загулы.
Людмила, будущая мать Вики, когда-то была весьма миловидной, крепенькой деревенской девчонкой. Олег учился на пару лет старше и дружил с ней до конца школы, как подозревали родители, даже гораздо ближе, чем им хотелось бы.
– Чего нам здесь сидеть, Людок? – философски рассуждал он. – Сейчас закончишь девять классов – и рванём с тобой в город. Там настоящая жизнь. Только там можно стать нормальным человеком. Факт.
Люда с восхищением слушала своего принца. Олег казался ей взрослым, красивым, умным, и главное – он хотел взять её с собой в новую, прекрасную жизнь.
Приехав в город, Люда довольно быстро поняла, что до той городской жизни, которую она видела в сериалах, им с Олегом как до луны пешком. Конечно, переезжая, она не мечтала, что сразу окажется в роскошном коттедже или пентхаусе и что у подъезда её будет ждать лимузин – глупой она не была. Но, увидев свисающие с потолка тусклые лампочки, обшарпанные стены, много раз крашенные зелёной масляной краской, ржавые, ничем не прикрытые трубы под раковиной и старинный металлический туалетный бачок со свисающей цепочкой, она не выдержала и расплакалась.
– Да ладно тебе, Людок, – оптимистично заявил сердечный друг. – Нормальная хата. Ну да, жили алкаши, зато отдали по дешёвке. На первое время сойдёт.
Люда вытерла слёзы, успокоилась и попыталась придать жилью, пропахшему ароматами прежних хозяев, хоть какой‑то уют. «Первое время», похоже, растягивалось на очень долгий срок, поэтому приходилось как-то приспосабливаться. Тем более что все деньги, накопленные матерью за много лет и вручённые Людмиле перед отъездом, были вложены в эту квартиру.
Она устроилась продавщицей в маленький продуктовый магазин, искренне удивившись, что такое «хорошее место» никому не нужно. Правда, уже через неделю ей пришлось отдать треть зарплаты за товар, который пропал из-за сломавшегося холодильника, и привлекательность работы в её глазах заметно померкла.
– Ничего, это ерунда, – утешал её неизменно весёлый Олег. – Зато будешь домой продукты носить, которые продать уже нельзя. Мы люди не гордые – съедим.
Люду слегка покоробило такое своеобразное «отсутствие гордости», но спорить с любимым мужчиной она по привычке не стала. Тем более что среди так называемой просрочки действительно попадались вполне приличные продукты, которые удавалось выкупать значительно дешевле.
Олег рьяно взялся за очередную работу, пафосно пообещав:
– У нас с тобой осенью юбилей. Отметим по‑человечески: поедем куда‑нибудь вдвоём.
Люда не могла поверить своим ушам: Олег собирается везти её в путешествие. Она и тут не мечтала о заграничных курортах и морских побережьях, но в поездку, скажем, в Санкт-Петербург – город, манивший её с детства, как сказка, – верила всей душой.
В результате её вывезли на садовый участок в пригороде к какому‑то Олеговому приятелю, где Люда с выражением блаженства на лице, как предполагалось, должна была есть наполовину сгоревший, наполовину сырой шашлык из плохого мяса. Потом они всласть накормили комаров и остались ночевать на старом продавленном диване. Как потом выяснилось, это и было обещанное путешествие.
После этого в Людмиле впервые шевельнулось что‑то похожее на протест.
– Я не понял, чем ты недовольна, девочка моя? – Олег был искренне поражён неблагодарностью любимой женщины. – Что тебя не устраивает? Не хочешь так жить – вали назад в деревню, крути там хвосты коровам. Пожалуйста, я тебя не задерживаю.
Людмила тихонько поплакала, и всё пошло по-прежнему. Олега она любила и с каким‑то невероятным самообманом продолжала верить, что скоро их жизнь изменится.
На самом деле менялась сама Людмила. Будто эта убогая квартира, просроченные продукты, пропитые знакомые Олега, а вместе с ними безразличие, неразборчивость и странное чувство покоя, которое давала выпивка, проникали в неё, как метастазы. Она махнула рукой на свои ожидания и недовольство, перестала вспоминать о планах получить образование и всё чаще присоединялась к Олегу в его «праздниках», решив, что это куда приятнее, чем ругать его за выпивку.
Олега такая «компаньонка» более чем устраивала. Пила она немного, но быстро хмелела, смотрела на него влюблёнными глазами и с восторгом слушала любую ахинею, которую он, болтливый от природы, мог нести часами. Так сложился их идеальный тандем.
Семейные отношения они так и не оформили: сначала говорили, что нужно накопить на свадьбу, чтобы всё было «как у людей», но с накоплениями ничего не вышло, а сама женитьба за эти годы превратилась в какую‑то глупую, никому не нужную идею. Поэтому соседи и прозвали их полусемьёй.
В доме им, как ни странно, симпатизировали, считали тихими, безобидными пьянчужками. Когда лет через семь их городского «счастья» испуганная Люда поняла, что беременна, Олег, похоже, сам не ожидавший от себя такого результата, великодушно объявил:
– Будем рожать.
К изумлению всех знакомых, у Олега и Людмилы родилась крепкая, симпатичная девчонка, которая громким криком оповестила весь дом о своём появлении. Несмотря на то, что мама регулярно прикладывалась к бутылке, а отца уже можно было смело записывать в алкоголики, Виктория – так с особым значением назвал её Олег – родилась не только без патологий, но и на редкость здоровой.
Узнав о рождении внучки, из деревни приехала Людмилина мать, пятидесятилетняя крепкая ещё женщина, Екатерина Ивановна. Погостив пару дней и в полной мере оценив своеобразное «гостеприимство» дочери и зятя, она заявила:
– Значит так, Людмила. Викушку я у вас забираю. Ты вольна жить, как хочешь, чего уж тут говорить. А вот внучку я вам угробить не дам.
– Не позволю! – вдруг восстал из пепла Олег. – Не дам! Мой ребёнок. Меня пока ещё никто родительских прав не лишал. И вы здесь никто!
Трёхмесячная Вика, испуганно глядя на необычно громкого папу, прижалась к матери и заплакала. Екатерина Ивановна покачала головой, отвернулась и быстро вытерла глаза. На прощание сказала:
– Буду приезжать каждый месяц. Я, может, и никто, но если пойму, что ребёнку плохо, прихлопну вас обоих своими руками.
Угроза была произнесена тихим, спокойным голосом, с такой уверенностью и твёрдостью, что слова словно повисли в воздухе перед незадачливыми родителями. Подействовала ли на них бабушкина угроза или что‑то ещё, но с полгода в доме никто не пил – по крайней мере, в его стенах. Потом потихоньку всё вернулось на круги своя.
И всё же, несмотря на свой образ жизни, дочь они любили. Вика росла сообразительной, подвижной малышкой с беспокойным, но управляемым характером. Соседки по дому не раз удивлялись этому педагогическому парадоксу.
– Слушай, Ирка, – со смехом говорила одна соседка другой, – может, и нам с тобой попивать надо было, а? Смотри: Викушка и вежливая, и по дому хлопочет, как может, и учится хорошо. Она ведь с моей Ольгой в одном классе, я знаю. А моя охламонка меня только матом ещё не посылает. И как это понять?
Училась Вика хорошо – без особого блеска, но и без провалов. В школе в обиду себя не давала, держалась с достоинством, хотя порой это было непросто. Отношения с другими детьми были ровными, но особой дружбы ни с кем не сложилось. Очевидно, срабатывало родительское предупреждение: не слишком сходиться с дочерью известных на всю округу пьянчужек.
Когда Вика подросла, на все каникулы она уезжала в деревню к бабушке Кате. Именно с этого момента жизнь стала казаться девочке полосатой, как зебра. Проживая серые месяцы домашней жизни, Вика с нетерпением ждала наступления белой полосы, когда уедет из душной, редко проветриваемой и так и не отремонтированной квартиры в большой, светлый старый дом.
На окнах там стояли горшки с цветами и пышными зелёными листьями, а между горшками лежали, сидели и гуляли несколько пушистых, откормленных котов. По утрам в доме упоительно пахло то блинами, то сырниками, то пирогами. Вечерами они с бабушкой, раздувая щёки, пили чай из блюдец вприкуску с конфетами.
– Как купчихи! – смеялась бабушка.
Благодаря бойкому, весёлому характеру и крепким рукам и ногам Вика удивительно быстро, как для городской «рохли», как пытались первое время её называть местные ребята, завоевала их симпатии. Уже к концу первого лета в деревне Вика, загорелая до чёрноты, сверкая ободранными коленками и локтями, обыгрывала местных в большинстве подвижных игр, была непревзойдённым чемпионом по чеканке мяча даже среди мальчишек, умела ездить верхом, лазать по деревьям, красть яйца и яблоки, ловить кур – словом, приобрела множество совершенно необходимых, как ей казалось, в жизни бесценных навыков.
Вот только плавать она так и не научилась, несмотря на все усилия деревенских друзей. Почему‑то движения ей не давались, и она, лёгкая и гибкая, вместо того чтобы плыть, могла лишь торчать в воде, изображая поплавок. Завистливо глядя, как ловко мальчишки и девчонки переплывают речку, она вздыхала:
«Ну и что? Подумаешь. Зато я на старую берёзу у колодца быстрее всех залезаю, а Машка мне вчера вообще зеркальце проспорила».
– Вика, пошли Лоскутиху дразнить, – как‑то предложил белобрысый и конопатый Лёшка, соседский парень, с которым она особенно крепко сдружилась. – Только тихо. Нас за это ругают. Никому из взрослых не говори, что мы туда ходили, – он испуганно оглянулся и прижал палец к губам.
– А кто это – Лоскутиха? – тоже шёпотом спросила девочка.
Слово звучало вроде бы понятно и в то же время загадочно.
– Это одна тётка… или бабка, не знаю. Её зовут Лоскутиха, она ведьма, – таинственно сообщил Лёшка, нарочито понижая голос.
– А почему её так зовут? – не отставала Вика, быстро шагая рядом с приятелем.
Всё это пахло настоящим приключением. Надо же: она уже третий год приезжает на каникулы, а о том, что в деревне есть своя собственная ведьма, до сих пор не знала.
– Потому, – веско объяснил он. – Отстань, сама увидишь.
Они пробрались на окраину деревни. Немного в стороне от остальных домов, в конце улицы, стоял дом. Когда‑то он был, что называется, на двух хозяев, но одна половина уже давно пустовала: оконные проёмы были наглухо заколочены досками, а буйная трава заросла весь двор так, что не было видно ни крыльца, ни входа.
Вторая половина была обитаема, хотя выглядела ненамного лучше первой. Но здесь трава была скошена, в окнах виднелись занавески, а на двери, резко бросаясь в глаза своей новизной и какой‑то нездешней аккуратностью, висел блестящий металлический колокольчик.
– Вот здесь она живёт, – торжественно объявил Лёшка.
– И что, мы будем сидеть в кустах и ждать? – спросила Вика.
Ребята притаились почти у самого дома, в бурьяне, и, затаив дыхание, следили за входом.
– Ну вот ещё… – пробормотал Алексей.
Он огляделся в поисках чего‑нибудь подходящего и подобрал с земли несколько зелёных, невероятно кислых яблочек, упавших с растущей тут же одичавшей яблони. Отвратительный вкус не помешал ему между делом слопать парочку, не поморщившись, но нужны они были не для этого: парень, непревзойдённый мастер метать всё что угодно куда угодно, с третьего раза попал точно в центр двери. Колокольчик звякнул, и через несколько секунд дверь открылась.
На крыльцо, щурясь от яркого солнца, вышла полная женщина. Может, она и не была такой уж старой, но десятилетней Вике показалась глубокой старухой. Старых женщин в своей жизни Вика видела немало, но такую – никогда.
На женщине было надето то ли платье, то ли сарафан, сшитый из сотни разноцветных кусочков – лоскутков.
«Вот почему Лоскутиха», – догадалась Виктория.
Вика разглядела круглое лицо с большими добрыми глазами. На носу у тётки сидели смешные круглые очки, как у кота Базилио из фильма про Буратино, только со совершенно прозрачными стёклами. Зачем они были нужны Лоскутихе, было непонятно: она смотрела поверх очков, чуть опуская голову. Выглядела она совсем не как ведьма, а скорее как добрая волшебница, только немного странная.
Дразнить её Вике почему‑то совсем не хотелось, но у её компаньона были другие планы.
– Лоскутиха-бабариха-бавариха-задулиха! – оглушительно заорал вдруг Лёшка.
– Прекрати! – прошипела Вика, но, конечно, при всём желании женщина не могла бы не услышать Лёшкин концерт, разве что будь совсем глухой.
Лоскутиха посмотрела точно в их сторону, и ребятам обоим показалось, что, несмотря на надёжно скрывающий их бурьян, она видит каждого насквозь. Лёшка ойкнул и пригнулся к земле, а женщина широко улыбнулась и помахала рукой. Потом повернулась, уже собираясь зайти в дом, и вдруг, резко остановившись, шагнула с крыльца.
продолжение