Ранят не только сами тяжёлые и неприятные события, ошибки, потери, сложные ситуации, но то, как мы на это всё реагируем.
Вот маленький ребёнок сломал любимую игрушку. Он злится, топает ногами, требуя починить, плачет, проживает своё детское горе. И в этот момент взрослый ему сопереживает, выражает своё сожаление готов взять на руки, утешить... Постепенно малыш затихает. Всё ещё грустит, но уже способен переключиться на что-то, к примеру, на другую игрушку, яблоко, лежащее на столе, голубя за окном...
Но что если взрослый, который рядом, вместо того, чтобы поддержать, например, называет ребёнка бестолковым и даёт понять: ты, ломающий игрушки, плохой, а потому мне не нужен? Именно это сделает боль маленького человека сильнее.
Разумеется, родитель говорит так не от хорошей жизни. Но для ребёнка долгое время естественно считать себя центром мира и потому быть уверенным, что всё дело в нём. Если на него кричат, он усваивает: со мной что-то не так.
Ребёнок вырастает, а привычка думать о себе, сквозь призму «со мной что-то не так» остаётся. Человек живёт, привычно стыдя и отвергая себя за ошибки, за неспособность защитить себя в сложной ситуации, за то, что не смог, не предугадал, не успел. Он не умеет поддерживать себя. Вместо этого он всякий раз автоматически начинает себя ругать и атаковать.
Внутри человека есть часть, которая помнит: за ошибками следует наказание и отвержение, потому каждый раз, сталкиваясь с неудачами, со сложностями, эта часть стремится закрыться, отдалиться, изолироваться — чтобы не стало ещё больнее. Чтобы никто извне не наказал. Но кроме внешнего карателя есть же внутренний. Чтобы избежать встречи с ним, такой человек не разбирается, не осознаёт, внезапно глупеет или теряет силы.
Можно так никогда и не заметить в себе часть, которая нуждается в сочувствии, тепле и поддержке. Ведь если увидеть и её, и свой внутренний механизм, который вместо заботы воспроизводит отвержение и насилие, становится слишком больно. А ещё ведь можно ещё и начать ругать себя за то, что обращаешься с собой небережно. Ругать себя за то, что ругаешь себя.
Неудивительно, что тот, кто вместо того, чтобы поддержать себя, на себя нападает, будет бояться перемен и риска. Но пугать будут не столько возможные потери или неудачи, сколько собственная реакция на них: внутреннее самоедство, самобичевание и та изоляция ото всех в те моменты, когда больше всего нужна поддержка.
Выход появляется не в очередном витке борьбы с самим собой и своим способом обращения с собой. Выход появляется там, где возникает уважение и благодарность к этому способу обращения с собой. Там, где удаётся признать: в тех условиях, в которых я жил, по-другому было невозможно, научиться иному было нереально. Там, где появляется возможность горевать о том, чего не было — других условий, других способов справляться.
Именно в этой точке бесконечное самонападение прерывается и постепенно рождается сожаление и способность сочувствовать себе — тому, которому больно и тяжело. Дальше становится легче. Не сразу. Но легче. Потому что внутри появляется кто-то, кто может поддержать, а не только нападать.
