Звонок в дверь прозвучал нагло и по-хозяйски. Кира прильнула к глазку. На пороге стоял Максим, сжимая в руках букет чуть подвядших роз, а на его лице застыло выражение раскаявшегося мальчика. Она не почувствовала абсолютно ничего. Ни злости, ни внезапной радости, ни даже привычного раздражения. Внутри образовалась звенящая пустота, словно она смотрела на давно выключенный экран телевизора. Кира лишь бросила короткий, почти незаметный взгляд в сторону кухни. Там, за освещенным столом, тихо сидел человек, которого Максим увидеть не должен был. По крайней мере, пока не должен был. Неделю назад бывший ушёл со скандалом, тогда же с силой пнув на прощание дверь, а сегодня вернулся с цветами, ни на секунду не сомневаясь, что его преданно ждут. Она медленно повернула ключ в замке.
Кира открыла щеколду, но осталась стоять в проёме, надёжно перекрывая ему дорогу. Она замерла на своём пороге, словно пограничник на рубеже государства, в которое этому человеку въезд был навсегда закрыт.
— Кира, родная… — начал он нарочито мягким, медовым голосом, неуверенно протягивая цветы. — Я всё осознал. Был неправ, вспылил тогда. Я люблю тебя, давай не будем…
Он осёкся. Она не смотрела ни на него, ни на увядающие бутоны. Её губы лишь тронула лёгкая, холодная усмешка.
— Не будем что, Максим?
— Ну… вот этого всего, — он неопределённо и нервно махнул свободной рукой. — Пусти меня внутрь. Поговорим спокойно, как нормальные люди. Я соскучился.
— Мы и так говорим, — её голос звучал совершенно ровно, лишенный малейших эмоций. — Ты говоришь, я внимательно слушаю. Пока что.
Его былая уверенность начала стремительно давать трещину. Он вытянул шею, пытаясь заглянуть ей за плечо, в освещенную глубину квартиры.
— Ты что, там не одна? Кто у тебя в гостях?
— Это тебя совершенно не касается, — всё так же невозмутимо ответила она.
— Как это не касается?! — он начал привычно заводиться, повышая тон. — Это мой дом! Я имею полное право знать, кого ты сюда приводишь в мое отсутствие!
И вот она — точка невозврата. Неделю назад в этой самой прихожей он брызгал слюной и кричал, что она здесь никто и звать её никак. А сегодня это внезапно снова «его дом». Она опустила глаза на белую краску двери, задержав внимание на тёмной царапине от его тяжелого ботинка. Это уродливое клеймо прошлых обид лишний раз напоминало о том, почему она приняла правильное решение.
— А ты не покупал эту квартиру, Максим, чтобы условия мне тут какие-то ставить. Она моя. Как и моя собственная жизнь. Прощай.
Она не стала дожидаться очередной порции оправданий и возмущений. Просто толкнула дверь. Мягко, но абсолютно бесповоротно. Замок сухо щёлкнул, навсегда отрезая его от её привычного мира. Максим постоял секунду в полном оцепенении, отказываясь верить в происходящее, а потом начал яростно колотить кулаками в обшивку.
— Кира, открой! Открой, кому я сказал! Нам нужно поговорить!
Внезапно удары прекратились. По ту сторону зазвучал спокойный, глубокий мужской голос. Знакомый. До ужаса знакомый. Максим замер, затаив дыхание и вслушиваясь в каждое слово. Его сердце сбилось с ритма. Щеколда вновь лязгнула, и дверь неожиданно распахнулась настежь. Свет из прихожей резко ударил Максиму в глаза. В проёме, прямо перед ним, стоял тот самый мужчина, чье присутствие здесь казалось невозможным.
Через мгновение на гулкой лестничной клетке раздался сдавленный, полный жгучего стыда и ужаса вопль. Максим попятился назад и тяжело осел на грязные бетонные ступени. Из-за плеча Киры на него сурово, без тени улыбки смотрел его собственный отец.
Валерий Николаевич с презрением захлопнул дверь перед носом сына. Кира устало прислонилась к стене, глубоко и прерывисто выдыхая. Мужчина подошёл ближе и по-отечески, с заботой старшего наставника, положил ей руку на плечо.
— Всё в порядке, дочка?
— Теперь да, — едва слышно ответила она.
Он приехал к ней около часа назад. С тяжелыми сумками, полными продуктов, и искренними извинениями за недостойное поведение своего сына. Валерий Николаевич случайно застал их последнюю ссору, стоя на лестничной клетке неделю назад, и слышал каждое унизительное слово, которое выкрикивал Максим.
«Я не такого сына воспитывал, Кира, — с горечью произнес он час назад, стоя на пороге. — Прости, если сможешь. Позволь, хоть я тебе помогу».
Он приехал не как мужчина к женщине, а как глубоко порядочный человек, которому было невыносимо стыдно за воспитание собственного отпрыска.
— Я чайник согрел, — мягко сказал Валерий Николаевич, уводя её от входной двери на уютную кухню. — Надо выпить. За начало твоей новой жизни.
Кира опустилась на стул у окна. Впервые за много долгих лет она не чувствовала себя брошенной и одинокой. Она вспомнила про глубокую царапину на входной двери. Завтра же она купит банку белой краски и тщательно её закрасит. И следа не останется. Ни на дереве, ни в её обновленной жизни. Она обхватила ладонями кружку и сделала большой глоток терпкого, согревающего напитка. В её доме наконец-то воцарилась тишина.