Не родись красивой 212
Начало Николай вдохнул в Ольгу жизнь. И теперь Ольга была, наверное, самой счастливой на свете. С первого же дня Коля взял на себя всю заботу о ней — так просто, так естественно, будто иначе и быть не могло. Он не говорил об этом громких слов, не делал из своей заботы подвига, а просто жил рядом и каждый день подтверждал делом: теперь она не одна, теперь есть на кого опереться.
Ещё тогда, осенью, они принялись устраивать своё нехитрое хозяйство. На все оставшиеся деньги, что были у Ольги, и на те, что привёз с собой Николай, купили картошку и лук. Этих запасов им хватило почти на всю зиму. И уже от одного этого на душе становилось спокойнее. Не нужно было каждый день думать, чем прожить завтрашний день. К тому же, бабке Фросе за квартиру платить не приходилось, а тех денег, которые они оба стали зарабатывать, вполне хватало на жизнь. Они и сами были люди непритязательные, скромные в своих потребностях.
Николай устроился на завод. Работа была тяжёлая, да и путь до него лежал неближний, но платили хорошо. Иногда выдавали продовольственный паёк. И Николай приходил домой не только с зарплатой, а с тем крепким ощущением, что он действительно держит на своих плечах их общую жизнь. Ольга это чувствовала и оттого ещё сильнее любила его — не за один только ласковый взгляд, а за мужскую надёжность, за спокойную, неустанную заботу, которой он окружил её с первого дня.
Бабка Фрося, не требовавшая к себе особого внимания, была очень довольна своими квартирантами. Они не шумели, не ленились, не перечили, жили тихо и мирно. Она никогда ни о чём их не расспрашивала, хотя ей, конечно, было странно, что её худенькая, бледная жиличка почти ни к какому делу не приспособлена. В деревенском или старушечьем понимании это было удивительно: взрослая молодая баба, а ни похлёбку толком сварить не умеет, ни кашу поставить как следует, ни с простым домашним делом управиться уверенно.
Бабка Фрося не осуждала. Она просто учила.
Показывала, как варить похлёбку и кашу, как топить печь, как управляться с повседневными мелочами. И в этой науке не было ни насмешки, ни злобы — одна только старая, житейская снисходительность, с какой старость смотрит на чужую неумелость.
— Какой тебе мужик достался, дай Бог каждому! — говорила бабка Фрося и крестилась. — Мой-то Костя, царство ему небесное, слово доброе только по праздникам и говорил. Всё больше ругался да глядел исподлобья. А твой-то на тебя наглядеться не может, хотя в тебе только кожа да кости.
Ольга улыбалась.
Эти бабкины слова вовсе не были ей обидны. Напротив, в них было столько простой, доброй правды, что сердце у неё мягко отзывалось. Да, она и впрямь ещё не набрала силы. Да, всё ещё была худа. Но Николай смотрел на неё так, будто не видел в ней ни слабости, ни бледности, ни следов прежней болезни — только её саму, любимую, дорогую.
Благодаря бабке молодые сумели растянуть привезённые Николаем консервы почти на всю зиму и не знали настоящего голода. В этой старушечьей бережливости, в умении разделить малое так, чтобы его хватило надолго, была целая наука выживания, и Ольга перенимала её без раздражения, без усталости, даже с каким-то тихим внутренним усердием. Хозяйские мудрости, прежде чужие и далёкие, теперь входили в её жизнь естественно. И это её вовсе не тяготило. Напротив, во всём этом — в каше, похлёбке, запасах, растянутых на долгий срок, — было что-то надёжное, земное, настоящее.
— Мужика-то ублажать надо, — говорила ей бабка Фрося. — Главное, чтоб он сытый был.
Ольга кивала, соглашалась. Она не спорила с этой простой, старой правдой. Да и не могла спорить. Слишком хорошо понимала, на чём теперь держится её жизнь. Вся её опора и впрямь была в Коле. В его руках, в его труде, в его любви, в его умении молча, без жалоб, брать на себя тяготы.
Соседи тоже привыкли к этой молодой паре. Многие видели, как эта странная женщина, больше похожая на девчонку, каждый день ходит встречать мужа с работы. Видели, как он, подойдя, неизменно целует её, прижимает к себе — коротко, крепко, — и как потом они уходят вместе, под ручку, тихо переговариваясь о чём-то своём. В этом было столько простого согласия, такой спокойной привязанности, что на них невольно заглядывались.
Всю зиму Николай проходил в шинели, и люди знали: человек только что вернулся со службы. В нём ещё жило что-то от того сурового, строевого мира — в походке, в осанке, в привычке держаться прямо. Но при этом он оказался рукастый, деловой, домовитый. С приходом тепла он всё время был при деле: то что-то подправлял, то латал, то подбивал, то строгал. Изо дня в день во дворе и у дома раздавался стук молотка, сухой, уверенный, и дребезжащий звон пилы.
Николай будто хотел собственными руками укрепить вокруг их маленький мир — чтобы ничего не шаталось, не текло, не рассыпалось, не грозило бедой.
Сейчас, сидя на лавочке и глядя на улицу, Ольга заметила вдали знакомую фигуру. Сердце её сразу радостно дрогнуло. Она тут же поднялась и лёгкой, уже уверенной походкой, направилась навстречу мужу.
Николай тоже видел эти перемены в ней и каждый раз невольно отмечал их про себя. Ольга уже не шла, как прежде, осторожно, сберегая силы, не ступала с опаской, будто боялась собственного тела. Теперь походка её стала лёгкой, свободной. В глазах жила тихая радость, а на щеках играл живой румянец. И от одного этого зрелища у Кольки на душе теплело.
По привычке он обнял жену, крепко, но ласково, и они под руку направились к дому.
— Сильно устал? — Ольга заглянула Николаю в глаза.
— Да нет, совсем не устал, — улыбнулся он.
И всё же руки у него ныли и спина, налитая тяжестью, отзывалась глухой болью. Но рядом с Ольгой эта усталость будто сразу становилась легче.
— А у нас сегодня лапшенник, — весело говорила Ольга.
Николай подмигнул ей.
— А я тебе что-то купил.
В глазах Ольги сразу вспыхнул живой интерес.
— Что? — спросила она весело.
Колька полез в нагрудный карман, достал оттуда леденец на палочке, протянул жене. Ольга засмеялась. Смех её, чистый, звонкий, как весёлый колокольчик, зазвенел в воздухе. Николай слушал его и наслаждался этой минутой. Для него не было сейчас ничего дороже этой её лёгкой радости, этой живой улыбки, этого простого домашнего счастья.
— Съешь, не береги, — сказал он жене.
— Но я же не маленькая, — тут же возразила Оля.
— Какая же ты, большая, что ли? — захохотал Колька.
У крыльца, на гвозде, уже висело полотенце, на ступеньках стояло ведро. Ольга взяла ковшик, стала поливать Николаю на руки. Тот весело фыркал, с удовольствием брызгал водой на шею, смывая с себя заводскую пыль, пот и всю дневную тяжесть. Вода стекала по лицу, по шее, по рукам, и от этого простого умывания ему становилось так хорошо, будто вместе с водой сходила вся усталость дня.
Бабка Фрося уже резала хлеб и луковицу. Луковица стала на столе обязательным продуктом. Бабка Фрося упрямо учила молодых есть лук каждый день и не признавала никаких возражений. Ольга с Николаем только переглядывались, но старуху слушались. Так и вошло у них в привычку — каждый вечер есть с ужином эти горькие, полезные овощные колечки, от которых щипало язык и наворачивались слёзы, но бабка уверяла: от них и кровь крепче, и сила в человеке держится дольше.
— А тебе-то самой сколько лет? — смеялся Николай.
— А я уж, сынок, и не помню, — просто отвечала бабка Фрося. — До восьмидесяти досчитала, а дальше бросила.
— Ого! — искренне удивлялся Коля и весело подмигивал Ольге. — Видишь, у нас сколько ещё впереди.
— У вас вся жизнь впереди, — подхватывала бабка. — Чего вам печалиться? Поживёте, Оленька маленько поправится, родит дитятко. Для этого сила нужна. Ешь лучок-то, дочка, ешь.
Ольга улыбалась и ела. От этой нехитрой деревенской мудрости на душе становилось спокойно. Жизнь и вправду налаживалась.
Дорогие читатели, в 14- 00 каждый день на канале выходит еще один короткий рассказ - "Сказки для взрослых".