Начало 1й части (для тех, кто не читал)
Начало 2й части
Удар получился не столько по дереву, сколько по ложной правде.
Я не знаю, как еще это объяснить. Вот есть обычная дверь — деревянная, старая, с облезлой краской, с ручкой, которую можно выломать, если очень захотеть. А есть дверь в Мнемозине. И она выглядит, как обычная, но держится не на петлях, а на страхе. На чужом детском ужасе, на моей памяти о школьных коридорах, на том голосе, что зовет меня маминым тоном из-за спины, и если ты хоть на секунду поверишь, что все это настоящее, слой тут же затянет твой разум и только посмеется над попыткой сбежать.
Поэтому я била не в дерево. Я била в саму мысль о том, что эта дверь имеет право быть закрытой.
Сначала ничего не произошло. Ладони только сильнее обожгло покалыванием, знакомым уже до отвращения и до восторга одновременно. А потом воздух передо мной дрогнул, как бывает летом над раскаленным асфальтом, и краска на двери поползла вниз, будто ее кто-то плавил невидимым огнем. По темным доскам разошлись тонкие белые трещинки, а изнутри на миг хлынул не свет даже, а какое-то зыбкое молочно-серое марево, от которого у меня свело зубы.
— Еще, — коротко бросил Дмитрий.
Я ударила второй раз — уже не рукой, а всем своим желанием проломить эту дрянь к чертовой матери, вытащить испуганного пацана наружу и желательно при этом не провалиться сама в чьи-нибудь ласковые объятия из прошлого. За спиной снова прозвучал голос мамы. На этот раз ближе. Мягче. Настолько мягко, что на секунду под сердцем все болезненно оборвалось.
«Лизонька, не надо туда».
И вот это «Лизонька» было просто подло! Не потому, что меня давно так не называли. А потому, что называли только она и бабушка, и ни у кого больше в мире не было права на такую интонацию. Мнемозина это, конечно, знала. Мнемозина вообще вела себя как мерзкая умная сволочь: она не кидалась на тебя открыто, не подставляла клыки и не шипела из темноты, а просто вытаскивала наружу самое живое и предлагала тебе сдаться добровольно.
Не на ту напали.
— Отойди, — рявкнула я уже не мальчику за дверью, а самой памяти. — Не твой день сегодня.
Я ударила в третий раз.
И дверь провалилась внутрь.
Не распахнулась, не слетела с петель, а именно провалилась, как проваливается пленка на поверхности воды, если ткнуть ее палкой. Пространство внутри кабинета вздрогнуло, дало рябь и на секунду показалось мне не школой, а чем-то гораздо менее человечьим — серой комнатой без углов, без окон, без смысла. Но лишь на секунду. Потом мир словно бы с сожалением натянул привычную картинку обратно.
За дверью оказался кабинет математики.
Я узнала его сразу — хотя в моей школе такого кабинета никогда не было, отчего-то математика у нас всегда проходила в разных классах. Это было странное чувство: как будто Мнемозина собрала класс из моих школьных ассоциаций, но докрутила их по-своему. Пыльные шторы, доска с криво написанными примерами, деревянные парты, слишком высокие для младшеклассников стулья, запах мела и сырости. И пацан, забившийся между столом учителя и стеной так, будто надеялся туда целиком врасти.
Лет двенадцать. Худой. Лохматый. В спортивной кофте с каким-то дурацким анимешным героем на груди. Лицо мокрое от слез, руки вцепились в край стола до побелевших костяшек. И глаза, господи, такие перепуганные глаза, что мне самой стало дурно. Я слишком хорошо знала этот взгляд. Сама таким когда-то смотрела на Игру в первые дни, просто у меня тогда не было времени сидеть и плакать — я падала с неба и сразу училась не сдыхать.
— Эй, — сказала я как можно мягче, хотя грудь еще сдавливало от резкого выброса силы. — Все, я тебя вижу. Не бойся.
Это была, конечно, глупая фраза. Люди вообще редко перестают бояться только потому, что им это вежливо предложили. Но мальчик хотя бы перестал так сильно забиваться в угол и уставился на меня так, будто не понимал, настоящее ли я явление или очередной сбой его кошмара.
— Вы... кто? — голос у него дрогнул, сорвался. — Вы... учительница?
Я едва не рассмеялась.
Учительница.
Господи, ну да, именно так я всегда и представляла свое будущее педагогическое амплуа — влетаю через сломанную реальность в классную комнату и вытаскиваю детей из метафизической воронки. Очень профильная практика. Интересно, на сессии засчитают?
— Нет, — ответила я. — Я Лиз. Я пришла тебя вытащить. Как тебя зовут?
Он замялся. На секунду даже оглянулся по сторонам — как будто боялся, что за неправильный ответ его снова накажут.
— К... Костя.
— Хорошо, Костя. Теперь слушай меня очень внимательно. Ты не сходишь с ума, ты не умер, и это место — не настоящее. Оно хочет, чтобы ты сидел и боялся. А ты не будешь. Понял?
Пацан судорожно кивнул, но по его лицу было видно: не понял. И это нормально. Я бы на его месте тоже не поняла. Особенно если до этого просто открыла письмо или ссылку, а потом оказалась в пустой школе. Вот только времени на мягкую психотерапию у нас не было.
— Подойди ко мне, — сказала я и протянула руку.
Он не двинулся.
Конечно.
Потому что в этот же момент за моей спиной послышался женский голос. Не мамин. Чужой. Молодой. Взволнованный.
— Костя! Костя, сыночек!
Мальчик дернулся так резко, что я даже выругалась про себя. Из боковой двери, которой секунду назад в кабинете не было, ввалилась женщина — светлая куртка, растрепанный хвост, красные глаза. Лицо перекошено от слез и облегчения. Она протянула руки к пацану, и тот уже почти рванулся к ней, прежде чем я успела сообразить.
— Стоять! — рявкнула я.
И это сработало не потому, что я такая внушительная и грозная, а потому что в тот же миг что-то на лице женщины дрогнуло. Как будто маска сдвинулась не на месте. Улыбка растянулась шире, чем должна. Глаза стали слишком блестящими. И Костя застыл.
— Мам? — неуверенным шепотом спросил он.
У меня по коже пошел мороз. Вот же мразь. Вот же какая мразь! Она даже детей брала не столько страхом, сколько надеждой, давая ее сразу после того, как напугает.
— Костя, милый, иди ко мне, — пропела женщина. И в ее голосе уже было что-то липкое, слишком сладкое. — Пойдем домой. Ты же хотел домой.
Я шагнула вперед так резко, что сама чуть не поскользнулась на сером линолеуме.
— Он с тобой никуда не пойдет.
Женщина повернулась ко мне.
И лицо у нее на секунду стало пустым. Вообще. Без возраста, без черт, без смысла — просто гладкая белая заготовка, на которую через миг снова натянули знакомую материнскую скорбь. Вот только я уже увидела. И Костя, кажется, тоже.
— Не слушай ее, — сказала я мальчику, не отрывая взгляда от твари. — Это не твоя мама.
— А ты кто такая? — спросила женщина, и теперь голос ее был уже не маминым, а каким-то мерзко нейтральным. — Ты ведь тоже хочешь домой, Лиз.
Сволочь знает мое имя.
Я коротко глянула на Дмитрия.
Он стоял в дверях, как будто отрезая нам путь наружу не из желания запереть, а чтобы никто не подобрался сзади. Лицо его было напряженным до белизны. И только теперь я заметила: за его спиной в коридоре кто-то тоже стоял.
Высокая фигура.
Мужская.
Темный силуэт на фоне школьного окна.
Я не успела разглядеть лицо, но Дмитрий уже шагнул в сторону, заслоняя коридор своим телом, и очень тихо, очень опасно сказал:
— Лиз, быстрее.
Вот теперь мне стало по-настоящему жутко.
Потому что если даже он сейчас говорит таким тоном, значит, Мнемозина лезет уже не только ко мне.
— Костя! — резко позвала я. — Ко мне. Немедленно.
Мальчик дрожал. Весь. Его буквально разрывало между желанием броситься к “маме” и ужасом от того, что мама ведет себя неправильно. И вот в такие моменты особенно видно, какая же это подлая штука — память. Ты можешь умом все понимать, можешь видеть перекошенную улыбку, можешь чувствовать, что что-то не так, а сердце все равно будет рваться туда, где тепло, знакомо и… где родное.
Я шагнула еще ближе.
Женщина тоже.
Комната заскрипела, как старый корабль. Доска на стене покрылась новыми уравнениями. За окнами вдруг начался снег. Просто так. Без перехода в осень и зиму, без всякого права на логичность. И я поняла: если сейчас не выдерну пацана, нас всех тут начнет плющить по местным законам образов так, что мало не покажется.
— Костя, смотри на меня, — сказала я резко, почти грубо. — Я живая. Видишь? Я дышу, я злюсь, я матерюсь про себя, и мне холодно в этом дурацком классе. А она — картинка. Если пойдешь к ней, она утащит тебя глубже в твою же голову и страхи. Понял?
Он смотрел на меня огромными, мокрыми глазами.
Потом на “маму”.
Потом снова на меня.
И вдруг всхлипнул:
— А если это правда она?
Его вопрос словно под дых меня ударил.
Потому что я не могла дать ему идеального ответа. Не могла мягко и красиво объяснить двенадцатилетнему пацану, почему фальшивая надежда иногда опаснее страха. Почему нельзя идти туда, куда больше всего хочется. Почему родные голоса иногда бывают ловушкой. Я сама-то едва это выдержала.
И все же пришлось отвечать.
— Тогда она простит тебе ошибку, — сказала я тихо. — Настоящая мама простит. А вот эта — нет.
Что-то в лице Кости изменилось. Он все еще не доверял мне, но задумался.
Этого хватило.
Я рванулась вперед, схватила его за руку и буквально выдернула из-за стола в тот момент, когда “мама” тоже бросилась к нему. Ее пальцы царапнули воздух в сантиметре от его плеча, и в этот миг маска окончательно слетела. Лицо расплылось, как рисунок под водой, глаза потекли вниз, рот вытянулся, растянулся в черную вертикальную щель, и из нее вырвался уже не женский голос, а какой-то многослойный хрип:
— Отда-а-ай.
— Подавишься! — рявкнула я и потащила Костю к двери.
Мир вокруг пошел трещинами. В буквальном смысле. Стены кабинета полоснуло белыми линиями, доска раскололась, парты начали заваливаться набок, как в замедленной съемке. Снаружи, в коридоре, что-то тоже ломалось. Или кто-то.
Я вылетела из кабинета, тянув мальчишку за собой, и почти сразу увидела, как Дмитрий держит за горло ту самую мужскую фигуру из коридора. Точнее, то, что сначала выглядело мужской фигурой. Сейчас лицо у этого существа тоже уже поплыло, но не до конца, и в этом полуразрушенном образе было что-то настолько неправильное, что мне захотелось выколоть себе глаза.
А вот Дмитрий выглядел правильно.
Очень.
Опасно правильно.
Белокурый. Холодный. С прямой спиной и такой яростью в глазах, что я на секунду отчетливо поняла, почему когда-то его боялась вся Игра. Он не кричал. Не делал лишних движений. Просто сжимал пальцы, и та тварь под ними корчилась, как сломанная запись.
Он услышал нас и резко обернулся.
— Бегом отсюда! — бросил он.
И, конечно же, именно в этот момент Костя споткнулся.
Потому что дети — не герои, они еще не умеют спасаться на чужом адреналине. Особенно когда их только что чуть не увела липовая мама в снежный школьный ад. Он зацепился кроссовком за трещину в линолеуме и рухнул бы, если бы я не дернула его на себя. У меня самой от рывка резко потемнело в глазах, грудь неприятно сжало, и я поняла, что все-таки трачу слишком много сил для одного захода. Но выбора не было.
— Держись за меня! — прошипела я ему.
Он вцепился намертво. Так, что аж больно стало. Ну хоть что-то.
— Дим! — крикнула я. — Уходим!
Он оттолкнул существо так, что то врезалось в стену и рассыпалось клочьями бумаги. Не крови, не плоти, а именно бумажной трухой, на которой проступали куски чужих фотографий, школьных тетрадей, каких-то детских рисунков. Меня от этой дряни едва не стошнило. Мнемозина не просто строила декорации — она лепила их из того, что люди боялись потерять, забыть навсегда. Гадость. Хуже гадости.
Коридор впереди уже не был школьным. Он тянулся и ломался, как в кривом зеркале. Окна вытянулись вверх. Пол уходил под уклон, хотя раньше был ровным. Двери множились. За одной смеялись. За другой плакали. За третьей кто-то шепотом звал меня по имени бабушкиным голосом. Очень мило. Очень своевременно.
— К выходу! — крикнула я скорее себе, чем другим.
— Тут нет выхода! — всхлипнул Костя.
— Есть! — отрезала я. — Мы его уже открывали!
Если честно, я не была в этом уверена. Но иногда уверенность — это просто тон голоса. И этого хватает, чтобы другие верили и не прекращали бороться.
Мы бежали.
Вернее, я бежала, таща за собой Костю, а Дмитрий шел сзади на полшага медленнее, не потому что не мог быстрее, а потому что прикрывал. И вот это ощущение — что он сзади — странным образом не давало мне сорваться в панику. Бесить он меня мог сколько угодно, но, если уж стоял за спиной, я почему-то знала: совсем сожрать не дадут.
Впереди мелькнул свет.
Не дневной. Не школьный. Знакомый уже разрез перехода — вертикальная трещина в воздухе, собранная из золотых линий. Увидев ее, я почти взвыла от облегчения.
— Туда!
Мы рванули.
И, разумеется, на самом подходе Костя выдернул руку.
Просто остановился, как вкопанный. Так резко, что я едва не упала.
— Нет! — закричал он. — Там темно! Я не пойду!
Не поняла? А. Ну конечно!
Переход для него выглядел не как спасение, а как еще один страшный разлом в пространстве. Как чужая неизвестность. И если бы мне в двенадцать лет предложили после липовой мамы и неправильной снежной школы прыгнуть в золотую дыру, я бы, наверное, тоже взбрыкнула. Чудесно. Просто чудесно. Самое время включать няню, педагога и сержанта одновременно.
Я развернулась к нему. Опустилась на колено прямо на дрожащий пол. Взяла его лицо в ладони.
— Костя. Посмотри на меня.
Он смотрел. Плакал. Трясся.
И молчал.
— Я тоже боюсь, — сказала я очень тихо. — Правда. И он тоже. — Я коротко кивнула на Дмитрия. Тот, к его чести, даже не закатил глаза, хотя имел полное право. — Но мы все равно идем. Потому что за этим светом — не конец. Там люди. Там не школа. И там тебя никто не будет ловить фальшивками за руку. Понял?
Он судорожно втянул воздух.
— А вы меня не бросите?
Вот тут, честное слово, мне захотелось кого-нибудь убить. Не мальчика. Систему. Проект. Всех взрослых уродов, которые вообще допустили существование такого вопроса в голове у ребенка!
— Нет, — сказала я. — Не брошу.
И протянула ему руку. Он схватился. И в тот же момент за моей спиной раздался голос. Спокойный, знакомый, мужской.
— Лиз.
Я замерла.
Мир на секунду перестал существовать.
Потому что этот голос я знала так хорошо, что у меня даже внутри все заболело от узнавания. И именно поэтому не имела права оборачиваться.
Только не это.
Только не сейчас.
Только не его голос...
Но голос продолжил, и теперь уже не только я, а даже воздух вокруг будто сжался от этой интонации:
— Дим. Не пускай ее туда.
Я не видела лица Дмитрия. Но почувствовала, как он тоже застыл. Всего на миг. На один-единственный, чудовищно опасный миг. А потом очень тихо, почти неслышно выдохнул:
— Беги, Лиз.
И я побежала.
Вместе с Костей.
Не оглядываясь.
Потому что если там, в разваливающемся коридоре Мнемозины, кто-то и правда заговорил голосом Джея, то смотреть назад нельзя было никому из нас.
Продолжение следует...
