На афишах они улыбались в три ряда белых зубов. В зрительных залах женщины вытирали слёзы уголком платка, мужчины украдкой кашляли в кулак. Все любили этих женщин на экране до дрожи, до обмирания, до бессонных ночей над вырезкой из «Советского экрана». А потом экран гас, титры ползли вверх, и актриса возвращалась домой. Дома её ждал пьяный муж. Или пустая квартира с телефоном, по которому никто никогда не позвонит. Или дочь, которую у неё отобрала собственная мать. Или зеркало с синяком под глазом, который завтра придётся припудривать перед съёмкой.
Я часто читаю такие истории и всякий раз замечаю одно: зрительская любовь не греет, слава не спасает. Поклонение миллионов не кладётся рядом на подушку в три часа ночи, когда ты не можешь уснуть и слышишь, как скребётся мышь за батареей.
В этом тексте пять лиц, знакомых каждому, кто рос в Советском Союзе. Пять судеб, которые парадная пресса тщательно ретушировала поздравительными открытками и букетами к восьмому марта.
Валентина Серова. Та, о которой писали «Жди меня» В 1941 году её имя знала вся страна. Светловолосая девочка из «Девушки с характером», улыбчивая жена лётчика из фильма «Сердца четырёх». Такую хотелось привести домой, посадить за стол, напоить чаем с малиновым вареньем. Настоящая жизнь Вали Половиковой, как её звали дома, к тому моменту уже дважды переломилась.
Первый раз, в 1939-м. Ей было двадцать два года, она ждала ребёнка. Муж, знаменитый лётчик-испытатель Анатолий Серов, друг Чкалова и герой страны, разбился на тренировочном полёте под Москвой. Через пять месяцев родился мальчик. Его назвали Толей, в честь отца. Он никогда не увидит фотографии, где отец держит его на руках.
Второй раз её сломало странно, почти мягко. Весной сорок первого на спектакль, где она играла, пришёл корреспондент «Красной звезды». Высокий, с тяжёлым взглядом, в гимнастёрке с чужого плеча. Константин Симонов посмотрел на неё из первого ряда партера так, как смотрят на вещь, которую уже решили купить.
Он начал забрасывать её стихами. Она отказывала. Он писал снова. «Жди меня, и я вернусь, только очень жди», эти строчки шли по всем фронтам, их знали солдаты в окопах, их шептали вдовы над похоронками. Мало кто знал, что обращены они были к Вале, которая в тот момент не хотела ждать никого.
Она сдалась в 1943-м. Вышла замуж. А дальше началась та медленная, вежливая катастрофа, которую только женщины и умеют толком описать. Симонов оказался домашним тираном. Не грубым, не с кулаками, а холодным, расчётливым, корректным. Он ревновал её к прошлому. Он считал, что её карьера должна отступить перед его. Он требовал, чтобы она была домашней - матерью его ребёнка, хозяйкой дома, а уже потом актрисой.
Валя пила. Сначала за ужином. Потом днём. Потом утром. Тайком, за шторой буфета. Её гримёры отмечали, что перед съёмкой она просит минуту побыть одной, и из гримёрки доносился звук, с которым стекло касается стекла. Это была её тихая контрреволюция. Её способ не быть там, где её больше никто не любил.
В 1950-м у них родилась дочь Маша. Симонов разъезжал: в командировки, на дачу, к друзьям. Потом он уехал совсем. К другой женщине, переводчице Ларисе Жадовой, вдове поэта Гудзенко. Уехал спокойно, с достоинством, забрав с собой все их общие фотографии. Дочь Машу он забрал тоже. Вернее, сначала девочку отобрала у Вали её собственная мать, Клавдия Половикова. Она написала в органы опеки, что Валентина пьёт, что ребёнок в опасности, что его нужно спасти. И Машу увезли к бабушке. Для Вали это было хуже всего. Бабушка была права. Валентина действительно пила. Но от этой правоты становилось только страшнее. Старший сын Толя, тот самый, рождённый после гибели лётчика, вырос в интернате. Потом в колонии. Он спился быстрее матери. Умер в тридцать шесть.
Тело Валентины нашли в декабре 1975 года в пустой квартире на улице Алексея Толстого. Она лежала на полу, одетая. На ней было старое, но опрятное платье. Рядом стоял гранёный стакан. Ей было пятьдесят восемь. На похоронах почти никого не было. Симонов прислал телеграмму и букет из пятидесяти восьми розовых гвоздик. По числу лет. И всё.
Через несколько лет после её смерти в одном из интервью его спросили о Валентине. Он ответил коротко: «У меня больше нет той женщины, о которой я писал „Жди меня“. Она умерла раньше».
Татьяна Самойлова. Девушка, которая вернулась из Канн в пустую квартиру. В мае 1958 года весь Лазурный берег стоял на ушах. Советский фильм «Летят журавли» брал Золотую пальмовую ветвь. На сцену выходила высокая, длинноногая девушка с раскосыми тёмными глазами, похожая на птицу. Пикассо, старый и хмурый, подошёл к ней после показа и сказал: «Вы гениальны». Ей было двадцать три. У неё уже было всё: всемирная слава, муж, который её обожал, будущее, которое блестело как перламутровая пуговица на новом платье.
Мужем был Василий Лановой. Высокий, красивый, голубоглазый, будущий граф Вронский. Они учились вместе в Щукинском, поженились в 1956-м, пока ещё никто из них не был знаменит. В общежитии они жили в одной комнате, пили кипяток из алюминиевой кружки, читали друг другу стихи. Дальше началось непонятное.
Пока она снималась в «Журавлях», Лановой сидел дома и смотрел, как её лицо появляется на афишах. Он был актёром. Он ждал своих ролей. А роли не шли. И в их разговоре стало звучать то, что потом, десятилетия спустя, Таня назовёт просто: «Он не выдержал».
Они развелись через год после Каннского триумфа. Причину называли официально. Самойлова забеременела от него, и он настоял на аборте. Якобы карьера не позволяла ей в тот момент становиться матерью. Якобы было неудачное время. Она согласилась. А потом всю жизнь не могла забеременеть снова. Так писали в редких интервью. На самом деле, возможно, дело было не только в этом. Лановой жил рядом с женщиной, которую обожала планета, и каждый вечер видел в зеркале лицо мужчины, которого пока не знал никто. Есть мужские травмы, которые не лечатся никакими объяснениями.
После развода Таня снималась всё реже. «Анна Каренина» 1967 года стала её последним громким успехом. Потом началось странное, вязкое забвение. Её не приглашали. Её имя стиралось из титров. Её фильмы показывали, но её саму больше не звали ни на премьеры, ни на юбилеи, ни на творческие вечера. Хорошим мужчиной оказался литератор Валерий Осипов. Но и он ушёл. Третий, Эдуард Мошкович, подарил ей сына Дмитрия. В 1969-м, когда ей было тридцать пять. Мальчика она обожала до потери речи.
Дима вырос, выучился, стал врачом. В девяностые он уехал в Америку, женился, родил детей. Для Тани это стало тихим вторым разводом. Сын звонил по праздникам. Приезжал редко. Мать он любил, но жить рядом с ней не смог.
Последние годы она прожила в маленькой квартире на Васильевской. Соседи помнили высокую женщину в старом пальто, которая медленно спускалась по лестнице за хлебом. Иногда её узнавали. Чаще проходили мимо. Она никогда не жаловалась. Только говорила журналистам, когда они всё-таки добирались до неё: «Одиночество, это когда звонит телефон, а ты знаешь, что это ошиблись номером».
Она умерла четвёртого мая 2014 года, в свой восьмидесятый день рождения. В полном одиночестве, в больничной палате. На похороны приехал Дмитрий. Он молчал всю церемонию.
Изольда Извицкая. Жена, в чей дом привели любовницу. Её лицо в фильме «Сорок первый» 1956 года, одно из самых беззащитных лиц советского кино. Рыжеволосая конопатая Марютка, которая стреляет из винтовки и плачет над убитым ею любимым. Эта Марютка сделала Изольду Извицкую всесоюзной звездой за одну ночь. Ей было двадцать четыре. В Каннах, куда её возили с фильмом, она, по собственному признанию, потерялась и проплакала полдня в номере отеля, потому что не знала, как заказать кофе.
Дома её ждал Эдуард Бредун. Тоже актёр, тоже молодой, тоже подающий надежды. Только надежды его так и не сбылись. Они поженились в 1958 году, и поначалу всё было хорошо. Квартира на Проспекте Мира, гастроли, съёмки, общие компании. Она готовила ему борщ, он носил ей розы. Её приглашали во все заметные картины, ему доставались маленькие роли в проходных фильмах. Потом его перестали приглашать совсем.
Есть разные версии того, что именно сломало Эдуарда. Возможно, обычная мужская обида на мир, который не даёт обещанного. Возможно, что-то более тёмное, о чём он никогда не говорил. Важно другое. Он начал пить. И вовлёк в это Изольду. Сначала вечером. За компанию, по рюмке, под задушевный разговор. Потом днём. Потом утром. Она пришла на съёмку в нетрезвом виде один раз, другой, третий. Режиссёры начали её вычёркивать. Роли пошли на убыль.
В 1970 году Бредун, как ни в чём не бывало, привёл в их общую квартиру другую женщину. Буфетчицу с соседней улицы. Представил её Изольде. Объявил, что теперь они будут жить втроём. Или, точнее, что Изольда, если хочет, может уйти, а он останется здесь с новой женой. Изольда никуда не ушла. Не было ни сил, ни квартиры, ни родных, к которым можно было бы уехать. Она заняла маленькую комнату, там же, в трёхкомнатной, и продолжала жить рядом с мужем и его любовницей. Они ели на одной кухне. Они пользовались одним туалетом. По утрам Изольда выходила в халате и сталкивалась в коридоре с женщиной, которую Эдуард обнимал на её глазах.
Она пила, чтобы не видеть. И постепенно переставала видеть вообще. Её находили соседи то на скамейке во дворе, то на лестничной клетке. Подкладывали под голову свёрнутое пальто, вызывали кого-нибудь, кто уводил её домой. Бредун в последний год уходил по утрам и возвращался вечером. Иногда не возвращался. Буфетчица съехала ещё раньше.
Первого марта 1971 года Изольду нашли в её комнате мёртвой. Соседи заметили, что её не видно больше недели. Вошли с участковым. Она лежала на кухне, упав между столом и холодильником. Медики сказали, что смерть наступила от истощения, осложнённого алкогольной интоксикацией. Ей было тридцать восемь лет. Эдуард Бредун пережил её на одиннадцать лет.
Людмила Марченко. Лицо, которое разрезали бритвой. В 1959 году девочка из Дорогомилово по имени Люся Марченко проснулась знаменитой. Она снялась в главной роли в экранизации «Белых ночей» Ивана Пырьева. Пырьев сыграл в её судьбе роль большую, чем Достоевский.
Ей было восемнадцать. Огромные голубые глаза, узкий подбородок, светлые волосы, лицо ангела с картины, которое хочется зарисовать на полях тетради. Её называли «советская Бриджит Бардо», и это было, пожалуй, не преувеличением.
Иван Пырьев, могущественный глава Мосфильма, мастер, сделавший половину знаменитых советских комедий, влюбился в Люсю так, как влюбляются в пятьдесят с чем-то лет мужчины, привыкшие получать всё. Он начал добиваться её настойчиво, упорно, угрожающе. Она отказала. Отказала тихо, по-девичьи, без скандала. Она была замужем за молодым актёром. Она не хотела романа с Пырьевым, да и роль содержанки была не для неё, выросшей в коммуналке и мечтавшей о большом кино.
Пырьев не простил. Он был из тех людей, для которых «нет» от девочки восемнадцати лет звучит как оскорбление государственного масштаба. Он не стал мстить шумно. Он сделал это по-своему, тихо. Он начал перекрывать ей роли.
Один за другим режиссёры, уже утвердившие Марченко на главные партии, получали телефонный звонок. Кто-то из помощников Пырьева вежливо объяснял, что такая-то актриса «неудобна» для этой роли. И режиссёры, вздохнув, меняли кастинг. Сниматься против воли Пырьева в шестидесятые означало поставить крест на своей карьере. Люся узнавала обо всём постфактум. Она ездила по Мосфильму, заходила в кабинеты, спрашивала, почему её отстранили. Ей отводили глаза. К середине шестидесятых она поняла, что кончилась как актриса. И тогда начался второй акт трагедии, домашний.
Первого мужа она оставила. Вторым стал человек по имени Виталий Войтенко. Он работал где-то в торговле, был хорошо одет, умел нравиться. Он бил её. Жестоко, с холодной злостью человека, у которого внутри что-то сломано.
Однажды, в какую-то из скандальных ночей, он подошёл к ней с бритвой. И разрезал ей лицо. От уголка губ по щеке, вверх, к виску. Её собрали в больнице. Зашили. Но лицо, которое когда-то светилось на экране в «Белых ночах», больше не было прежним. Остался шрам.
Третий муж, Сергей Соколов, оказался в её жизни островом тепла. Спокойный, работящий, он не требовал от неё ни славы, ни молодости. С ним она прожила свои последние годы, почти не выходя из дома, редко встречаясь со старыми друзьями. Она начинала пить, потом бросала, потом начинала снова.
Она умерла в январе 1997 года в московской больнице. Ей было пятьдесят шесть. Некрологов почти не было. В её шкафу до самого конца висело одно платье, в котором она снималась в «Белых ночах». Белое, с кружевом на воротнике. Соколов после её смерти не смог его выбросить.
Нина Дорошина. Невеста, которую бросили в день собственной свадьбы. В 1984 году страна хохотала над фильмом «Любовь и голуби». В роли Надюхи, ревнивой, громогласной, обиженной жены Васи, неподражаемо точно играла актриса Нина Дорошина. Зрители думали, что она просто очень талантливая. На самом деле она играла, возможно, лучшую свою роль. Потому что в жизни Нины Дорошиной тоже была любовь. И тоже прошла мимо. Её любовью был Олег Ефремов.
Они познакомились в пятидесятые в «Современнике». Он, молодой, дерзкий, главный режиссёр, основатель театра. Она, красавица с длинной косой и ямочками на щеках. Они жили вместе, не расписываясь, как было принято в богеме шестидесятых. Думала она, мол, и так сойдёт, ведь в перед Богом они муж и жена. Ефремов считал иначе.
В 1963 году Нине сделал предложение Олег Даль. Тот самый, прекрасный, нервный, будущий Лаэвский. Она была потрясена. Даль нравился ей, но сердце её принадлежало Ефремову. Она пошла с этим к Ефремову, сказала: мне сделали предложение, что мне делать? Она ждала, что он её остановит. Что он скажет: ни в коем случае, я не могу без тебя. Что он сам на ней женится. Ефремов посмотрел ей в глаза и произнёс спокойно: «Выходи. Даль замечательный парень».
Она вышла. В день свадьбы в квартиру, где шло скромное застолье, пришёл Ефремов. Вместе со своей новой женой. Он женился одновременно с Ниной, на другой женщине. Он пришёл их обоих поздравить. Нина держалась, пока могла. Потом ушла в спальню и стояла там, упёршись лбом в холодный край двери, и смотрела, как за окном идёт первый снег. Она вернулась за стол ровно через восемь минут. Сосчитала по часам. И улыбнулась всем.
Брак с Олегом Далем не продержался и полугода. Оба понимали, что стоят у алтаря не того и не с тем. Они развелись тихо, без скандала, остались друзьями. Даль потом напишет своей второй жене, что «Нина, лучшая женщина, которую он знал, но полюбить её по-настоящему он так и не сумел».
Она прожила долгую жизнь. Играла в театре до самой старости. Второй раз вышла замуж за актёра Владимира Шлезингера, с ним они прожили много лет. Но ту, первую, главную, свою любовь она не забыла никогда. Коллеги по «Современнику» рассказывали: когда Ефремов в 2000 году умирал в больнице, Нина приходила к нему каждый день. Садилась в коридоре на клеёнчатую кушетку. Не заходила. Просто сидела.
Она пережила его на восемнадцать лет. Умерла в 2018 году, в восемьдесят три. В одном из последних интервью её спросили, жалеет ли она о чём-нибудь в своей жизни. Она подумала и ответила: «Жалею, что согласилась выйти замуж в тот день. Нужно было дождаться, когда он сам за мной придёт». Она ошибалась. Он бы не пришёл. Ефремов никогда не возвращался.
И я понимаю, что эти пять историй ничему не научат. Ведь актриса на экране и актриса дома, это два разных человека. Любовь миллионов, - странная субстанция: она греет спину, но не греет грудь. Что слава часто становится не защитой, а мишенью. Что самые красивые лица в советском кино были самыми одинокими лицами. Что алкоголь, плохой адвокат, но верный собеседник. Что дочери бывают отобраны. Что сыновья бывают уехавшими. Что мужья бывают чужими. И что ни один поклонник, писавший им письма мешками, не пришёл к ним в последние часы.
Они ушли так, как редко показывают в кино. Без музыки и без финальных титров. Но они успели сделать главное. Они остались на плёнке. И оживают когда кто-нибудь нажимает «плей». Согласны со мной?