Малуша невольно ахнула, увидав на пороге бани темную фигуру, почти сливающуюся с чернотой вечера. «Ведагор!» - промелькнуло в ее голове, но она тут же смекнула, что обозналась: ростом чародей был куда выше.
- Малуша! – послышался голос Гостёны. – Ты пошто тут?!
Травница выдохнула не то с облегчением, не то с досадой. Шагнула из бани наружу:
- А ты чего тут позабыла? По пятам за мною, никак, ходишь?
- Больно надобно! – фыркнула Гостёна. – Третьяк тебя ищет. Послал меня кликнуть: куда, мол, ты запропастилась.
Малуша поспешила в избу; Гостёна, пыхтя, кинулась следом.
- Чего стряслось-то?
- У него и вопрошай. Ты бы при муже сидела, а не по дворам чужим шастала! Чего тебя в баню-то понесло?
- Надобность была. Да и двор не чужой, а почившего свекра. Пошто ты нос свой всюду суешь, Гостёнка? Али покоя тебе не дает, что Третьяк меня в жены взял?
- Да дела мне до вас нету, - насупилась та. – Одного в толк не возьму: ежели эдак не люб тебе был Третьяк, заради чего ты пошла за него?
Малуша хотела было что-то ответить, но сдержалась, памятуя о длинном языке Гостёны.
В горнице было душно и шумно. Народ, поминая Гладилу, попутно завязывал житейские разговоры, и вскоре душеспасительные беседы уступили место пустой болтовне. Малуша подсела к Третьяку, налегающему на бражку, и тот недовольно бросил:
- Пошто эдак долго? Худо тебе, никак?
- На двор вышла воздуха глотнуть: народу тут дюже много, душно.
- Много… - Третьяк исподлобья обвел взглядом горницу. – Вот что: ты поди, растолкуй Груньке, как ей отвар состряпать от головной хвори. Братья сказывают, который день она мается. Погляди – она там травы кое-какие в закромах сыскала – авось, чего и сгодится.
Малуша кивнула и отправилась к Груньке. Бедная девка, и впрямь, выглядела измученной и бледной. Покуда разбирали травы в углу избы, Малуша тихонько вопрошала:
- Как тебе с невестками-то живется? Не донимают? Согласие-то есть промеж вами?
- Какое там! – Грунька нахмурилась, и темный взгляд ее сверкнул точь-в точь, как у Третьяка. – Отца не стало, они и вовсе хозяйками себя почуяли! Со мною не считаются, все промеж собой сами решают: чего стряпать, как хлеб месить, когда пол мести. У, одолели!
Малуша покачала головой:
- А что ж братья родные? Нешто вступиться за тебя не могут? Ведь сестрица ты их меньшая, им до́лжно тебе отца заменить!
- До́лжно, - кивнула Грунька, - однако ж им до меня нынче дела нету. Днем они при работе, а после вечери со своими женками по углам расходятся. Недосуг им со мною толковать-то. Зачинала я было разговор, да ничем дело не кончилось. Сами, мол, разбирайтесь, сказывают. «Вы в ваши склоки бабские нас не тяните! – молвил мне тут Балуй. – И без того забот хватает! Чего тебе неймется, Грунька? Нешто худо живется? И сыта, и одета – потому не бузи. Сама будь поласковее с невестками! Глядишь, и поладите!»
- Ох… - вздохнула Малуша.
Грунька обернулась и метнула огненный взгляд на сродников, сидящих за столом.
- Загляда, вон, тяжелая ужо, так Балуй ей во всем потакает! А Злата… поначалу-то смирно себя держала, а нынче, как отца нашего не стало, тоже взялась хозяйничать…
- Негоже эдак жить, негоже! А ежели я с ними потолкую?
Грунька пожала плечами:
- Изволь. Токмо мыслю, кабы хуже не стало. Эх, скорее бы весна! Даст Бог, Балуй избу себе новую начнет рубить. Они уж с Вешняком о том сказывали. Переберутся с Заглядой туда – авось, мне и полегчает… ну, годятся травы-то эти на отвар?
- Годятся, - кивнула Малуша, – да не все здесь, что надобно. Забегай к нам завтра, мы с бабушкой подсобим. Заговор один у нее имеется от эдакой хвори. А покамест можно из того, что есть, отвар состряпать: полегчать должно.
Покуда они возились с отваром и ставили его в печку, Малуша искоса бросала взгляды на Третьяка. Тот, сидя рядом с братьями, опрокидывал чарку за чаркой. Травница воротилась к столу и присела рядом с мужем, тихонько потянув его за рукав:
- Пойдем восвояси? Отдохнуть тебе надобно! День и без того трудный был…
- Поспею, - буркнул Третьяк, закусывая бражку кислой капустой.
- Негоже тебе со хмельным усердствовать. Али запамятовал, что однажды с тобой приключилось? Покалечился ты по глупости…
- То не по глупости вышло, а с тоски, - сжал зубы Третьяк. – Из-за тебя я сам не свой был… случай тот мне наперед наукой станет.
- Мыслишь, я во всем была виноватая? – вспыхнула Малуша.
- А кто ж еще! Припоминать о том дне охоты нету.
Травница опустила взор на кусок пирога, что лежал перед ней нетронутым. Ведал бы Третьяк, что та ночь могла стать для него последней, ежели бы не Ведагор! А он, значится, ее одну во всем винит…
- Идем восвояси… устал ты…
- Нынче черный день у меня: отца сороковины. Тоску залить желаю… сон еще этот проклятый из головы нейдет!
- То лишь сон, - успокаивала его Малуша. – Всякое привидеться может.
- Но в день сороковин это – дурной знак! – выдохнул Третьяк.
- Разумею я, как горько тебе отца потерять…
Тот обжег жену взглядом:
- Навряд ли разумеешь! Ты покамест никого не потеряла!
- Как же? Отец с матерью раненько меня сиротой оставили.
- То иное. Мала ты была да неразумна: поди, ничего и не упомнишь. Баба Светана тебе и отца, и мать заменила. А я не позабыл того дня, когда матери не стало… а теперича, вот, еще и отца…
- Вместе они в Царствии Небесном! – Малуша тронула его за плечо. – Мы с тобою об этом дома потолкуем! Бабушка уже уморилась, прилечь бы ей… пойдем? Али сама я ее поведу…
Малуша с бабкой Светаной поднялись из-за стола.
- Сиди! – приказал Третьяк. – Сам я… отведу ее да ворочусь скоро! Охота мне в родном доме с братьями нынче побыть.
Пошатываясь, он поплелся напяливать теплую одежу. Малуша кинулась было тоже одеваться.
- Оставь, оставь, милая, - тихо сказала ей старуха. – Обожди его тут. Пошто тебе по морозу-то лишний раз хаживать!
Малуша с досадой отступила. Ей тоже хотелось домой – запереться ото всех и выплакаться в одиночестве, но надеяться на подобное не приходилось. Совесть не позволяла сбежать с поминальной трапезы раньше того, как станет расходиться народ. Следовало уважить память свекра…
Когда кто-то из стариков принялся вспоминать былые дни и молодого Гладилу, Малуша смекнула, что трапеза затянется надолго. Стол едва ли опустел наполовину: народу спешить было некуда, однако ж их пироги с бабкой Светаной исчезали на глазах.
Увидав, что Гостёна, сидевшая напротив, жадным взором поедает последнюю четвертину луковника, Малуша протянула ей блюдо с остатками пирога:
- Изволь, в память о свекре моем…
Девка с охотой приняла пирог, но тут Стемир, сидевший неподалеку, крякнул:
- С нами-то поделись, Гостёнка! С тебя не убудет! Ох и ладные пироги вышли… дюже я Третьяку завидую!
Он бросил красноречивый взгляд на Малушу и отхватил добрую половину куска, ежели не больше.
- Пошто завидуешь-то? – огрызнулась на него Гостёна. – У самого свадьба по весне, вот и станет тебе Улита стряпать! Верно сказываю?
Она подняла брови, глядя на Улиту, которая с готовностью кивнула ей.
- Эдак, как у бабы Светаны, нигде не едал! – пробубнил Стемир, отправив в рот огромный кусок. – Дюже знатно у нее пироги выходят! Али вы чего кладете в них особое, а, Малуша?
Парень ухмыльнулся, тряхнув светлыми кудрями.
- Ничего особого мы в них не замешиваем, - ответила травница. – С душою надобно стряпать, всего и делов…
- У всякой хозяйки свои бабские хитрости имеются! – всунулась Гостёна. – Потому учти это, Улита! Коли Стемир сам не свой до пирогов, придется тебе их почаще стряпать!
- У меня блинцы больше удаются...
- Значится, на пироги придется захаживать к бабке Светане в избу! – подначил невесту Стемир.
Улита вспыхнула, не смекнув, что он над нею потешается, а за спиной Малуши вдруг прозвучал недовольный голос Третьяка:
- С какого это перепугу моя жена станет тебя пирогами потчевать?
Малуша вздрогнула и обернулась:
- Ты воротился? Все ладно с бабой Светаной?
- Ладно, - буркнул Третьяк и уселся за стол. – Метель зачинается…
- Тихо, кажись, было…
- Было, а нынче ветер поднялся, да со снегом.
Он опрокинул чарку и уставился на Стемира темным взглядом:
- Пошто свадьбу отложить порешили?
Тот кивнул на Улиту:
- Дык… дед у них помер по весне: негоже покамест праздновать… выждать надобно…
- Хм-м… - промычал Третьяк, словно его взяла досада. – А пошто в гости к нам набиваешься?
Малуша легонько толкнула его в бок, но он будто бы не приметил. Некоторые из сидящих рядом баб с любопытством стали прислушиваться к беседе.
Стемир взъерошил голову и криво ухмыльнулся:
- А чего, не рад будешь эдакому гостю? Со двора погонишь, поди?
- Мы с тобою и прежде-то дружбу не водили, а теперича – и подавно, - сквозь зубы процедил Третьяк.
- Вот оно что – за жену, стало быть, опасаешься! Дык у меня своя, вон, невеста!
Стемир приобнял смущенную Улиту и с вызовом глянул на Третьяка. Малуша, сгорая от стыда, проговорила:
- Будет вам! Пошто тут спор затеяли? Не ко времени это.
Бабы закивали:
- Взаправду! Грех это! Нынче Гладилы сороковины, а не сход деревенский! Третьяк, у тебя, никак, с горя ум за разум зашел!
Тот окинул всех, кто сидел рядом, мрачным взглядом, и сызнова плеснул себе бражки.
- Довольно, брат! – Балуй накрыл ладонью его чарку. – Нешто запамятовал, что хмельное тебе впрок не идет?
- Сам разберусь! – оттолкнул его руку Третьяк, опрокинув при этом чарку на стол.
Бабы, ахнув, зацокали языками, а Малуша не выдержала и резко поднялась из-за стола:
- Ну, довольно! Идем восвояси! Али сама я пойду!
- Без меня не пойдешь! – буркнул Третьяк и стиснул руку Малуши.
- И впрямь, ступайте, ступайте! – заговорили Балуй с Вешняком. – Сами мы тут приберем… уложить его надобно, Малуша! Худо ему, никак…
Не помня себя, травница накинула теплую одежу и выскочила на крыльцо. Следом за ней вывалился из сеней Третьяк. В лица им тут же ударил студеный ветер вперемежку со снегом.
- Эка заметелило! – воскликнула Малуша, уворачиваясь от летящего снега. – Идем скорее! Наощупь дорогу-то искать придется!
- Сыщу дорогу, не пужайся, - буркнул Третьяк. – Иди за мною!
Шел он, пошатываясь, и Малуша тревожилась, как бы не пришлось вытаскивать мужа из сугроба, ежели что, но все обошлось. До дома они доплелись благополучно, хотя Третьяк и не переставал по пути браниться себе под нос.
Когда Малуша накрепко затворяла ворота, ей вдруг почудилось, что кто-то пристально глядит на нее. Обернувшись, она приметила, что Третьяк уже входит в избу. И вдруг… в темной глубине двора сверкнула пара желтых огоньков.
Малуша невольно вскрикнула от ужаса, но в следующее же мгновение смекнула, что к чему.
- Чего голосишь? – вопросил с крыльца Третьяк. – В снег упала, что ль?
- Н-нет! – соврала травница. – В темноте-то не видать ничего! Насилу заперла ворота! Ссадина, кажись, на руке…
- Ступай в избу – поглядим! Как тут без огня-то…
- Иду!
Едва Третьяк скрылся в сенях, Малуша метнулась за угол избы. Сердце ее едва не выпрыгнуло из груди, когда она наткнулась на кого-то…
- Ведагор! – сдавленно воскликнула травница, и бросилась ему в объятия. – Ты заради меня здесь?
- А заради кого же! Потолковать надобно… нынче я в последний раз в селение явился… более не приду…
- Отчего же?!
- Ступай в дом да обожди, покуда все заснут. Я в бане схоронюсь…
Малуша закивала:
- Будь по-твоему! Я приду! Приду!
И с тяжелым сердцем кинулась в избу…
«Отчего он пришел в последний раз?! Что бы это значило?!» - молодая травница изводила себя вопросами, суетясь в горнице.
- Покажи ссадину-то! Болит? – вопросил Третьяк, но Малуша отмахнулась.
- Все со мною ладно, не тревожься! Ложись спать, скоро и я лягу!
По счастью, хмельное разморило Третьяка, и он, сам того не желая, заснул очень скоро. Убедившись в том, что он не слышит ее, Малуша накинула теплую одежу, взяла лучину, и, крадучись метнулась к двери.
- Ты куда это, милая?
Малуша эдак и застыла на месте. Баба Светана! Как же она могла позабыть, что та дремлет дюже чутко?!
- Я скоро ворочусь! На двор сбегать надобно!
- Пошто ж? – старуха приподнялась на лежанке. – Метет там, ни зги не видно! Ложись спать, поутру сбегаешь!
- Надобно мне, бабушка! – шепнула Малуша. – Не тревожься!
И, не дожидаясь ответа, она юркнула в сени…
Лучина каким-то чудом не погасла, покуда травница шла до бани: пришлось защитить ее от снега тем, что попалось под руку. Ведагор ожидал, сидя на лавке предбанника. Закрепив лучину в светце, Малуша бросилась ему на шею:
- Лю́бый мой… истосковалась я… сказывай, как сумел ты попасть в селение?! Ворота заперты накрепко. Уразуметь я не в силах…
Чародей усмехнулся:
- Не о том ты тревожишься, радость моя! Все равно ведь тайны не выдам… послушай: явился я проститься с тобою… до весны уж не свидимся! Снегу в лесу по пояс, а грядут морозы трескучие… тебе беречь себя надобно и наше дитя!
- Когда ж теперь свидимся? – голос Малуши дрогнул.
- По весне, вестимо! Но, мыслю я, прежде дитя наше должно народиться… да и Третьяк… глаз с тебя не спустит, поди!
- Не сказывай мне о нем! Признайся – ведь тебя я нынче на погосте видала?
- Меня. Сердце нынче утром потянуло меня на этот край леса. Смекнул я, что твоя тоска мне душу бередит…
Малуша вдруг переменилась в лице:
- Так и есть, Ведагор. Не серчай за то, что я нынче молвлю – не мой это выбор. Но ничего поделать я не могу…
- О чем сказываешь?
- Вот! – травница вынула из-за пазухи небольшой сверток. – Возьми свой перстень! Бабушка не станет носить его. Не дивись, отчего… сама не разумею… но она эдак порешила.
Глаза Ведагора потемнели, став похожими на омуты, и он, помолчав, вопросил:
- Она наверняка это порешила?
Малуша кивнула, опустив голову. Совестно ей было возвращать перстень, в который Ведагор вложил столько своих чародейских сил, но делать было нечего.
- Что ж, коли так… - проговорил он изменившимся голосом. – Но тебе надобно уразуметь, что иначе с темными чарами не справиться… баба Светана может угаснуть до сроку, и тогда уже ничего нельзя будет…
- Я ведаю! Ведаю! – Малуша со слезами бросилась к нему на шею.
- Что ж… - повторил чародей и крепко сжал в пальцах перстень. – Тогда не обессудь…
- Куда же ты?!
- Пора мне: полночь близится…
- И что с того?
- Мне тут не место! Поспешать надобно…
Ведагор крепко обнял Малушу и поцеловал.
- Я буду рядом, даже ежели ты меня не приметишь… но не ищи со мною встреч до весны: береги наше дитя!
- Ты… более не появишься в селении? – всхлипывала травница.
- Покамест нет… но я подам тебе знак, коли что… прощай!
И чародей, распахнув дверь бани, скрылся за густой пеленой метели…
Назад или Читать далее (Глава 34. Благая весть)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true