– Слышь, Вань, завязывай ты с этой верхолазной романтикой. Вон, небо уже свинцом налилось, сейчас как ливанет, – бригадир Михалыч сплюнул и кивнул на темную тучу, быстро закрывавшую солнце.
Я вытер пот со лба и посмотрел вниз. Мы работали на крыше торгового центра уже вторую неделю. Командировка должна была затянуться месяца на два, объект тяжелый, но и платили за него так, что можно было полгода потом дома сидеть и с дочкой заниматься.
– Ладно, мужики, спускаемся, – скомандовал Михалыч. – На базе переждем. Если зарядит надолго, поедете по домам, пока погода не встанет.
Дождь припустил стеной уже через час. Начальник махнул рукой: мол, валите, все равно за два дня не просохнет. Я закинул сумку в свою старую «Ниву» и выехал в сторону деревни.
Ехать было прилично, почти пятьсот километров. В голове крутилось, как Анька обрадуется. Я ей предлагал: сиди дома, занимайся Настей, денег я вожу достаточно. Но она уперлась: «Скучно мне в четырех стенах, пойду в сельпо продавцом, хоть на людях буду».
Ну, хозяин барин. Хочет работать, так пусть работает.
До дома добрался уже за полночь. Деревня спала, только собаки лаяли из-за заборов. Машину оставил у края дороги, чтобы не шуметь под окнами.
Подходя к калитке, я удивился. В окнах нашей спальни горел свет. Странно, время второй час ночи, Аньке вставать рано. Может, приболела? Или Настя капризничает?
Поднялся на крыльцо и негромко постучал. Тишина. Постучал сильнее, уже кулаком. Внутри послышалась какая-то возня, но дверь никто не открыл. Я достал свой ключ, вставил в замок. Обороты давались туго, будто изнутри кто-то подпирал ручку.
Когда дверь поддалась, я шагнул в сени. В доме стоял запах табака и приторным, дешевым одеколоном.
– Ань, ты чего не открываешь? – крикнул я, проходя вглубь.
Жена стояла посреди кухни. Совершенно голая, прикрываясь какой-то несвежей простыней. Лицо у нее стало белым, как мел. Она смотрела на меня так, будто увидела приведение.
– Ваня? Ты... ты почему сейчас? Ты же говорил, через месяц только... – голос у нее дрожал, а глаза бегали по сторонам.
Из нашей спальни донесся мужской голос. Наглый такой, с хрипотцой:
– Анька, ну че ты там застряла? Кто там еще приперся?
Я узнал этот голос. Серега, бывший ее знакомый, местный бездельник, который вечно терся у магазина.
Я ничего ей не ответил. Даже смотреть в ее сторону не стал. Просто прошел мимо нее в комнату. Серега сидел на нашей кровати, натягивая штаны. Увидев меня, он замер, но в драку не полез. Он знал, что я из него за пять минут отбивную сделаю.
Но руки я марать не хотел. Было только какое-то странное чувство пустоты.
Подошел к дивану, стоявшему в углу.
– Подвинься, – коротко бросил я Сереге.
Тот отскочил к окну. Я поднатужился, поднял тяжелый край дивана. Там, в самом углу за обшивкой, лежала старая коробка из-под кроссовок. Моя заначка. Все, что я откладывал с каждой шабашки три года. На новый трактор копил, на учебу дочке.
Вытащил коробку, открыл крышку. Купюры лежали плотными пачками, перетянутые резинками.
– Не торопись, – сказал я Сереге. – Доделывай свои дела. Я ухожу.
Анька зашла в комнату. Она пыталась что-то сказать.
– Ванечка, это не то... я просто...
Посмотрел на нее в упор. Красивая она была баба, за это и полюбил когда-то. А внутри сплошная гниль.
– Дом на Настю перепишу, – сказал я спокойно. – Живи тут, с кем хочешь. А ты... ты конченная, Ань.
Я забрал коробку, накинул куртку и вышел на улицу, не оглядываясь.
Я не пошел к машине. Ноги сами понесли в другой конец деревни, к дому тещи, Нины Ивановны. Шел и не чувствовал под собой земли. Дождь хлестал по лицу, заливался за шиворот, но мне было все равно. В голове стояла одна картина: Анька с этой простыней и наглый голос из спальни.
У Нины Ивановны в окнах было темно. Я присел на завалинку, достал из кармана мятую пачку сигарет, которую нашел в куртке – кто-то из мужиков в бригаде сунул «на всякий случай». Я не курил пять лет, с тех пор как Настя родилась. А тут чиркнул спичкой, затянулся и чуть не закашлялся. Горький дым пошел в легкие, но в голове немного прояснилось.
Досидел до четырех утра, пока в доме не заскрипели половицы и не вспыхнул свет на кухне. Нина Ивановна вышла на крыльцо, кутаясь в теплый платок – видимо, услышала шаги или почуяла неладное.
– Ваня? Ты откуда здесь в такую рань? Случилось чего на стройке? – она всматривалась в темноту, щуря глаза.
Поднялся, отбросил окурок.
– Все, Нина Ивановна. Кончилась наша семья.
Она все поняла без лишних объяснений. Просто отступила в сторону, пропуская меня в дом. На кухне было тепло. Теща молча достала из шкафа пузатую бутыль, налила полный граненый стакан и пододвинула ко мне.
– Пей. Вижу, что надо.
Выпил махом, даже не поморщился. Вторая стопка пошла легче. Она не причитала, не защищала дочь. Она знала Анькин характер, та всегда была ветреной, еще в девках любила, чтобы вокруг нее хороводы водили. Думали, замужество и ребенок остепенят, а оно вон как вышло.
– Настюху не отдам ей, – глухо сказал я, глядя в стол.
– И не отдавай, – отрезала теща. – Я пригляжу. Пока ты на вахтах, она у меня будет. А Анька... Не мы ей судьи, Ваня. Видно, не правильно я ее воспитала.
Около восьми утра на пороге появилась Анька.
– Ваня, поговори со мной... Мам, ну скажи ему! – заскулила она, пытаясь пройти в избу.
Нина Ивановна встала в дверях, загородив проход. Она посмотрела на дочь.
– Тебе здесь делать нечего, – голос тещи был сухим и твердым. – Ваня тебе все сказал.
– Мама, ты чего? Ты же родная мать! – Анька сорвалась на крик. – Ну оступилась я, ну с кем не бывает? Он же вечно в разъездах, а я тут одна, как в клетке!
Нина Ивановна молча замахнулась и отвесила дочери тяжелую, звонкую пощечину. Анька отшатнулась, прижав руку к щеке.
– Не оправдываю, – коротко бросила теща. – Уходи, Анна. Позорище.
Я в это время зашел в горницу, где на большой кровати спала дочка. Настя посапывала, раскинув руки, маленькая, родная. Я присел на край, погладил ее по волосам. Достал из коробки толстую пачку денег, штук пять по пять тысяч, и положил под зеркало.
– Это на малую, – сказал я вышедшей из кухни Нине Ивановне. – Скоро еще пришлю. Уезжаю я. Далеко и надолго. Работы много.
Я вышел из дома, не глядя на Аньку, которая сидела на крыльце и выла в голос. Завел «Ниву» и поехал прочь из деревни.
Развелись быстро, без лишней волокиты. На суд я не приехал, прислал бумагу, что со всем согласен. Делить нам было особо нечего – дом я, как и обещал, оставил дочке. Машину Анна даже не просила, знала, что я ее не отдам, да она ей и не нужна была, водить не умела.
Я полностью ушел в работу. Брал самые сложные объекты, самые длинные вахты. Месяцами не вылезал из лесов и северных поселков, где только шум ветра в соснах да гул генератора. Там было проще.
Дочка осталась у Нины Ивановны. Теща слово сдержала – воспитывала Настю как свою, строго, но с любовью. Анька поначалу пыталась строить из себя мать, прибегала, плакала, подарки носила. Но надолго ее не хватило. С тем самым Серегой у них любовь прожила ровно три месяца. Как-то он вернулся с очередной гулянки пораньше и застукал Анюту в той же самой спальне, на той же самой кровати, только уже с другим «знакомым».
Говорят, Серега тогда кричал на всю улицу, мебелью кидался. Анька только плечами пожала – мол, ты сам не сахар, чего за мораль взялся? На том и разошлись.
Потом у нее еще два брака было. Один раз за город замуж вышла, укатила туда на полгода, но вернулась обратно с чемоданом и подбитым глазом. Оказалось, муж прознал про ее переписки с бывшими. Второй раз за соседа из соседнего села выскочила. Там история повторилась один в один: измена, скандал, выставили за дверь.
За все время ни разу ей не позвонил. Даже когда забирал Настю к себе на каникулы, мы общались через тещу. Приеду, у калитки посижу с Ниной Ивановной, гостинцев оставлю, малую беру и в город. Анька в такие моменты из дома не выходила, только занавески в окне дергалась.
Настя выросла красавицей, вся в мать лицом, но характером в бабушку. Учится в институте, на выходные всегда едет к Нине Ивановне по хозяйству помогать. С матерью у нее отношения холодные, вежливые, но без тепла.
Многие в деревне мне тогда говорили: «Зря ты, Иван, тому Сереге морду не набил. Надо было проучить как следует, чтобы чужое не трогал».
А я так скажу: ничего бы это не изменило. Человека нельзя заставить быть верным, если у него внутри совести нет. Бить любовника это как пытаться остановить дождь, когда крыша дырявая. Крышу надо менять, а не с дождем воевать.
Я ни о чем не жалею. Свое я выстрадал, в ту ночь у тещи на кухне. Зато сейчас у меня на душе спокойно. Работа спорится, дочка радует, а предательство... оно осталось в прошлом