Леха приехал в поселок в пятницу, в девятом часу вечера. Наташка сказала «надо», и он поехал. Спина гудела, в левом колене что-то щелкало с обеда, и вообще он представлял себе этот вечер иначе: диван, пиво, телевизор. Может, даже душ, если останутся силы. Но Наташка два месяца подводила к этой поездке, намекала, готовила почву и отступать было некуда.
Поселок назывался Калиновка. Или Малиновка. Леха вечно путал, то ли ягода, то ли куст. Навигатор привел к зеленому забору, за которым лаяла собака – непонятно какой породы, но с характером.
– Не бойся, она не кусается, – сказала Наташка, выбегая к калитке в шлепках на босу ногу.
Собака смотрела так, будто кусаться, это самое малое, на что она способна.
Будущая теща, Валентина Григорьевна, стояла на крыльце в фартуке и тапочках. На шее – цепочка с крестиком, на голове завязанный платок.
– Алексей, – сказала она, оглядев его с ног до головы. – На производстве работаешь, Наташа говорила?
– На заводе. Смены по двенадцать часов.
– Это хорошо. Стало быть, к труду привычный.
Леха не понял, почему это «хорошо», но кивнул. Есть хотелось так, что разговаривать не тянуло.
Стол был накрыт на веранде. Клеенка в цветочек, тарелки с синей каемочкой, хлеб нарезан толстыми ломтями. Помидоры свои, огурцы свои, укроп свой, лук свой, картошка, это понятно.
Валентина Григорьевна перечисляла, откуда что взялось, как экскурсовод в музее. Вот эта морковка с той грядки, что у забора. А эта оттуда, где раньше была малина, но малину она выкорчевала, потому что толку от нее никакого, одна тля.
Наташка сидела рядом и подкладывала ему в тарелку. Леха ел и кивал. Еда была – без вопросов. Картошка рассыпчатая, с золотистой корочкой, укроп пах так, будто его только что из земли выдернули. Собственно, его и выдернули.
– Вкусно, – сказал Леха.
– Так все свое, – ответила Валентина Григорьевна, – магазинное это одно, а свое это совсем другое.
Потом пили чай с вареньем. Варенье из крыжовника, собственного производства. Крыжовник рос у сарая, между компостной ямой и бочками для полива. Леха узнал и про бочки, и про компостную яму, и про то, что в этом году колорадский жук совсем обнаглел, а средство, которое раньше помогало, теперь не работает, потому что жук, видимо, мутировал.
– Ну а соседи ваши как, нормальные? – спросил Леха, просто чтобы что-нибудь спросить.
– Слева живет Зинка, – Валентина Григорьевна поджала губы. – Клубнику выращивает на продажу. Химией поливает, я тебе скажу, этой клубникой можно тараканов травить. Справа Михалыч. Этот ничего, тихий. Только газонокосилку в семь утра в воскресенье включает. Но я привыкла.
Леха подумал, что в семь утра в воскресенье он обычно видит третий сон, и что Михалыч – это, конечно, злодей. Но промолчал.
– Ложитесь, – сказала Валентина Григорьевна в одиннадцать. – Утро вечера мудренее.
Леха не стал спрашивать, в каком смысле. В коридоре пахло побелкой и сухой геранью.
Комната была маленькая, с панцирной кроватью и запахом чистого белья, которое, похоже, сушили на улице. За стеной тикали часы. В окно лезла ветка яблони. На тумбочке лежала газета «Калиновский вестник» от позапрошлого года и стояла пластмассовая вазочка с засохшей веткой вербы. Наташка легла рядом и почти сразу заснула.
Леха лежал и смотрел в потолок. Потолок был беленый, с длинной трещиной. В углу сидел паук маленький, явно местный. Леха подумал, что паук тут, наверное, тоже к труду привычный. Живет в углу, плетет паутину, никого не трогает. Нормальный сосед, лучше Михалыча.
Заснул он быстро. Все-таки смена, потом дорога.
В шесть утра кто-то постучал в дверь.
Леха открыл глаза. За окном было серо-голубое утро, петухи орали как ненормальные. Романтика, конечно, если бы не стук.
– Алексей, подъем, – голос Валентины Григорьевны звучал бодро, как будто она не ложилась вовсе. – Огород надо полить, пока не припекло. И прополоть бы два рядка. И кабачки подвязать.
Леха сел на кровати. Посмотрел на Наташку, та спала, отвернувшись к стенке, и даже не шевельнулась. Одеяло сползло на пол. За стеной уже гремела посуда.
– Сейчас, – сказал он.
Валентина Григорьевна была из тех людей, для которых утро – не время суток, а приказ действовать. Шесть утра суббота это не выходной, это просто день, когда можно начать пораньше, потому что никакая контора не мешает. Наверняка и Михалыч со своей газонокосилкой был для нее не раздражитель, а единомышленник. Два нормальных человека в поселке бездельников.
Леха встал. Умылся холодной водой из рукомойника во дворе. Рукомойник был алюминиевый, советский, с пипочкой, которую надо поддевать снизу. Вода была ледяная и Леха проснулся окончательно. Даже колено перестало щелкать это видимо, от шока. Он вытер лицо подолом футболки, полотенце забыл, и пошел на кухню.
Там ждала яичница и разговор о планах. Вернее, план уже был составлен. Его просто ставили в известность.
– Сначала польешь помидоры. Шланг вон там, у бочки, зеленый. Не перепутай, там черный дырявый. Потом огурцы, но их лейкой, а то нежные они. Потом прополешь морковку, она за домом, увидишь. И кабачки бы подвязать, а то разлеглись как…
Валентина Григорьевна не договорила, но по интонации было ясно, кабачки она осуждает. Разлеглись, понимаешь, как попало и ни стыда, ни совести.
– Валентина Григорьевна, – сказал Леха.
– А?
– Спасибо за завтрак. Очень вкусно.
– Так яйца свои, от Клавиных кур. Клава через три дома живет, у нее куры породистые, не то что у Зинки. Ешь, остывает.
Он доел яичницу. Выпил чай. Встал. Пошел в комнату, собрал сумку. Наташка проснулась от звука молнии на сумке.
– Ты чего?
– Поеду. Спасибо маме передай.
– Леш, ты серьезно?
– Серьёзно..
– Она не со зла, она просто привыкла… Тут все так живут. Папа, пока живой был, тоже каждую субботу…
– Я понимаю. Поеду.
Наташка села на кровати, натянув одеяло до подбородка. Глаза у нее были большие и растерянные, как будто она никак не могла понять, что происходит.
– Леш, ну подожди. Ну хотя бы до обеда.
– Наташ, у меня в понедельник смена в шесть утра. Мне нужен выходной. Настоящий. Такой, где я лежу и ничего не делаю. Не потому что лень, а потому что организм просит.
Он поцеловал ее в макушку и вышел. На крыльце стояла Валентина Григорьевна с лейкой. Зеленый шланг был уже размотан и лежал на дорожке.
– Уже? – спросила она.
– Уже, – сказал Леха. – Спасибо за ужин и ночлег. Все было очень вкусно.
Валентина Григорьевна посмотрела на него. Не обиделась, а скорее удивилась. Как будто помидор в теплице отказался краснеть. Ну, бывает.
– А огород?
– А огород это без меня.
Собака у калитки даже не залаяла. Может, зауважала.
Дорога домой заняла минут сорок, утром в субботу трасса пустая. Леха включил радио, открыл окно, и ветер бил в лицо теплый, летний, пахнущий скошенной травой. Играло что-то из девяностых, Леха подпевал, хотя слов не знал, только мычал в нужных местах, попадая через раз.
Он остановился на заправке, купил кофе в бумажном стаканчике и стоял, прислонившись к машине, просто так. Никуда не надо. Никаких грядок. Никаких кабачков, которые разлеглись. Кофе был паршивый, но момент идеальный.
Наташка приехала в воскресенье вечером.
– Леш, мама обиделась.
– Я понимаю.
– Она говорит, что мужчина должен…
– Наташ.
– Что?
– Сядь.
Она села. Леха выключил телевизор, там шел какой-то сериал, где все друг на друга кричали, и это мешало нормальному разговору.
– Я тебя люблю. Маму твою уважаю. Готовит она очень великолепно, я серьезно, я такой картошки в жизни не ел. Но огород это не мое.
– Леш, ну там немного, просто полить…
– Наташ, я на заводе стою по двенадцать часов. На ногах. В цеху плюс тридцать пять летом. Зимой – плюс пятнадцать, что, может, даже хуже, потому что сквозняк и спецовка не греет. Когда я прихожу домой я ложусь и лежу. Не потому что ленивый, а потому что тело так работает. Ему надо отдыхать. Если я по выходным буду полоть морковку и подвязывать кабачки, я до пенсии не дотяну. А до пенсии, между прочим, еще лет двадцать пять.
– А картошка?
– В магазине. Кабачки тоже там и морковка, и даже крыжовник, если поискать.
Наташка молчала. Потом засмеялась.
– Ладно, – сказала она.
– Ладно?
– Ладно.
Свадьбу сыграли в сентябре. Валентина Григорьевна привезла три банки огурцов, две банки помидоров, ведро картошки и компот из крыжовника. Все свое, разумеется. За столом она сидела рядом с Лехиной матерью и рассказывала про колорадского жука.
Лехина мать кивала с таким лицом, будто ей правда жалко. Ее огородный опыт ограничивался горшком с алоэ на подоконнике, но кивать она умела убедительно. Когда Валентина Григорьевна дошла до того, как жук мутировал и больше не боится химии, мать даже сказала «кошмар какой» и это прозвучало так натурально, что Леха чуть не подавился салатом.
Потом теща приезжала к ним в городскую квартиру. Первый раз она осмотрела балкон и сказала, что тут можно поставить ящики с рассадой. Потрогала перила, прикинула что-то на глаз, даже свет проверила – какая сторона, сколько солнца. Леха промолчал, но рассада появилась – петрушка и базилик. Он их поливал, это было несложно, и пахло хорошо. На этом они сошлись.
Но огород, огород оставался пунктом программы.
Когда приезжали на выходные, было одно и то же. Зеленый забор, собака с тем же выражением лица, клеенка в цветочек, «ложитесь, утро вечера мудренее». А в шесть утра стук в дверь.
– Алексей, пора.
И Леха вставал, завтракал, собирался и уезжал. Без скандала, без объяснений, без хлопанья дверьми. Просто: «Спасибо, было вкусно. Поехал». Всегда одно и то же. Как ритуал.
Первые разы Наташка расстраивалась. Звонила ему с дороги, говорила «мама расстроена». Леха отвечал: «Передай, что я ее уважаю. Но огород – нет». Потом Наташка привыкла и начала вставать вместе с ним.
– Подожди, я тоже поеду.
– А мама?
– А мама сама разберется.
Валентина Григорьевна смотрела с крыльца, как они уезжали. Молча. Потом шла поливать помидоры. Помидоры-то не виноваты.
На третий или четвертый раз она перестала стучать в шесть утра. Леха просыпался в девять, выходил на кухню – а там уже блины стопочкой, масло в масленке и свежий чай в заварнике под полотенцем.
– Выспался? – спрашивала Валентина Григорьевна, не поворачиваясь от плиты.
– Выспался.
– Ну и хорошо.
И на том всё. Без разговоров, без допросов. Она просто отстала. Лехе даже казалось, что теща его теперь уважает. Так, наверное, уважают кота, который мышей не ловит, но и не строит из себя охотника. Честный кот и уже неплохо.
Один раз он все-таки вышел в огород. Было воскресенье, он выспался, позавтракал блинами со сметаной, и делать было совершенно нечего. Просто взял лейку и полил помидоры. Без указаний, без программы, без «а потом огурцы лейкой, нежные они».
Валентина Григорьевна вышла на крыльцо. Посмотрела. Ничего не сказала. Ушла обратно. Через десять минут вынесла ему стакан холодного компота.
Крыжовникового, разумеется.
Леха выпил, поставил стакан на перила и пошел дальше поливать. Минут пятнадцать не больше. Тихо было, только шмель гудел где-то в кабачках. И тут между двух яблонь он увидел гамак, о существовании которого раньше даже не подозревал. Лег и закрыл глаза.
Солнце просвечивало сквозь листья зелеными пятнами. Собака подошла и легла рядом, положив морду на лапы. Из кухни пахло чем-то мясным и чесночным. Наташка где-то смеялась, наверное разговаривала по телефону с Маринкой, они могли говорить часами ни о чем.
Леха лежал и думал, что вот это нормальная суббота. Без подъема в шесть, без повинности, без ощущения, что ты попал на вторую смену, только без зарплаты. Просто дом, просто лето, просто жизнь. И лейка, если захочется. А если не захочется, то гамак и компот.
До пенсии оставалось двадцать четыре года. Но кто считает.