Глава 3
Самолёт тряхнуло при посадке, и Даниил вцепился в подлокотники.
Он не боялся летать — за десять лет работы он налетал столько, что хватило бы на кругосветное путешествие, — но сегодняшняя тряска была какой-то особенной, злой, будто самолёт не хотел садиться в этом городе.
— Расслабься, — сказала Ольга с соседнего кресла. — Это просто ветер.
— Я расслаблен.
— Ты вцепился в кресло так, будто оно пытается убежать.
Даниил промолчал и разжал пальцы.
За иллюминатором было серо. Не московское, утреннее, светящееся серое, а плотное, тяжёлое, как старая вата. Облака висели низко, почти касаясь верхушек деревьев, и сквозь них едва проглядывали огни аэропорта — маленького, провинциального, с одной взлётно-посадочной полосой.
— Романтика, — хмыкнула Ольга, разглядывая пейзаж. — Никогда здесь не была. Думала, тут хоть море видно, а тут одна слякоть.
— Море в двадцати километрах, — ответил Даниил. — Доедем — увидишь.
— А ты уже был?
— Нет. Карты смотрел.
Ольга хмыкнула что-то неразборчивое и отвернулась к иллюминатору.
Даниил смотрел на её профиль — острый, точёный, идеальный — и думал о том, как странно устроена жизнь. Пять лет брака, два года развода, а они снова сидят рядом, летят в одну сторону, дышат одним воздухом. Только теперь между ними не любовь и даже не ненависть, а какая-то усталая пустота, в которой нет места ни для чего.
Самолёт наконец коснулся полосы, проехал, затормозил. Пассажиры зашевелились, защёлкали ремнями, заговорили громче. Даниил встал, достал с багажной полки сумку и пошёл к выходу, не оглядываясь на Ольгу.
Она догнала его уже в автобусе, который вёз пассажиров к терминалу.
— Вещи получим и сразу поедем? — спросила она деловито. — Я заказала машину в прокате.
— Сначала в гостиницу. Заселимся, оставим вещи, потом поедем на объект.
— Зачем терять время? Можно сразу.
— Можно, — согласился Даниил. — Но я хочу принять душ и переодеться. Я не езжу на объекты в том, в чём летел.
Ольга посмотрела на него с любопытством.
— Ты всегда был таким, — сказала она. — Педантичным до занудства.
— Я был таким. И остался. Ты меня за это и полюбила, если помнишь.
— Я тебя полюбила не за это.
— А за что?
Она не ответила. Автобус остановился, двери открылись, и пассажиры хлынули наружу, в серую сырость местного сентября.
Аэропорт оказался именно таким, каким Даниил его представлял: маленьким, почти игрушечным, с одним залом прилёта, одной лентой багажа и одним кафе, где продавали пирожки с сомнительной начинкой и кофе из пакетиков.
Они получили чемоданы, нашли машину на стоянке — серый «Рено», который выглядел так, будто пережил не одну зиму, — и выехали на трассу.
Ольга вела машину уверенно, быстро, с московской наглостью, к которой местные водители явно не привыкли. Их подрезали, сигналили, но она не обращала внимания — просто ехала, вцепившись в руль тонкими пальцами с идеальным маникюром.
Даниил смотрел в окно.
Пейзаж за стеклом менялся медленно, почти незаметно. Сначала были поля — бесконечные, серые, мокрые, с редкими вкраплениями деревень, которые казались вымершими. Потом потянулись леса — низкие, корявые, прижатые к земле ветрами с моря. Потом снова поля.
— Тоска, — сказала Ольга. — Как здесь можно жить?
— Живут же.
— Кто? Кому это нужно?
Даниил пожал плечами. Он и сам не знал ответа. Ему всегда казалось, что люди должны жить там, где есть работа, перспектива, движение. В Москве, Питере, хотя бы в областных центрах. А здесь — глушь, дыра, конец географии.
Но почему-то, глядя на эти мокрые поля и низкое небо, он не чувствовал привычного превосходства. Только странное, сосущее под ложечкой беспокойство.
Через час показалось море.
Оно возникло внезапно — просто в какой-то момент лес кончился, и справа, за полосой серого песка, открылась бесконечная водная гладь. Такая же серая, как небо, такая же плоская и равнодушная.
— Останови, — сказал Даниил.
— Зачем?
— Останови, я сказал.
Ольга фыркнула, но притормозила и съехала на обочину. Даниил вышел, не закрывая дверь, и пошёл к воде.
Ветер ударил в лицо сразу — холодный, солёный, злой. Он трепал волосы, задувал за шиворот, заставлял щуриться. Даниил стоял на краю земли и смотрел на море, и впервые за долгое время ему показалось, что он слышит тишину.
Не ту, ватную, московскую, от которой хочется кричать. А другую — наполненную, глубокую, в которой есть место для всего.
— Красиво, — сказала Ольга, подходя сзади. — Но холодно. Поехали.
Он кивнул и пошёл обратно к машине.
Город открылся им через полчаса.
Он стоял на берегу небольшой бухты, прижавшись к воде старыми рыбацкими домами, новыми коттеджами, облупленными пятиэтажками и длинной набережной, которая тянулась вдоль всего побережья. В центре, на холме, белела церковь. А справа, на самом мысу, там, где бухта делала изгиб и уходила в открытое море, стоял он.
Маяк.
Даниил увидел его сразу — белую башню с красной полосой посередине, такую же, как на старой фотографии. Он был дальше, чем казалось на карте, но отсюда, с въезда в город, его было видно отчётливо — тонкий, стройный, ненужный.
— Вот это да, — сказала Ольга, проследив за его взглядом. — И правда маяк. Я думала, там развалюха.
— Это и есть развалюха, — ответил Даниил. — Просто снаружи ещё держится.
— А внутри?
— Узнаем завтра.
Они въехали в город и сразу попали в пробку — местную, смешную по московским меркам, но от этого не менее раздражающую. Ольга сигналила, ругалась, пыталась объехать по встречной, но Даниил молчал и смотрел по сторонам.
Город жил своей жизнью. Бабки с сумками шли за хлебом. Мужики в спецовках курили у забора. Дети бежали из школы. Всё как везде, только медленнее, тише, будто кто-то выключил звук.
Гостиница оказалась на набережной — трёхэтажное здание с вывеской «Бриз» и видом на море. Номер Даниила был на втором этаже, с балконом, с которого открывался тот самый вид — на серую воду, на пустой пляж, на маяк вдалеке.
Он стоял на балконе, смотрел на маяк и курил, хотя бросил два года назад.
В дверь постучали.
— Войдите, — сказал он, не оборачиваясь.
Вошла Ольга. Уже переодетая, в джинсах и свитере, без макияжа — так она была похожа на ту, прежнюю, которую он когда-то любил.
— Не спится? — спросила она.
— Не спится.
— Думаешь о завтрашнем дне?
— Думаю о маяке.
Она подошла к балкону, встала рядом, тоже посмотрела вдаль.
— Снесут, — сказала она спокойно. — Это просто вопрос денег. Сколько она запросит, столько и получит. Плюс сверху за моральный ущерб. Всегда так делается.
— А если не захочет?
— Захочет. Все хотят. Просто не сразу признаются.
Даниил промолчал. Он смотрел на маяк и думал о женщине, которая там живёт. О её деде, который тридцать лет зажигал свет. О том, что она сейчас, наверное, тоже смотрит в сторону гостиницы и видит огни, которых не было вчера.
— Знаешь, что странно? — сказал он вдруг. — Я никогда не думал о людях, которые живут в домах, которые мы сносим. Просто объекты. Просто квадратные метры. А тут...
— А тут что?
— А тут маяк. И она.
Ольга посмотрела на него с любопытством.
— Ты меня пугаешь, — сказала она. — Ты всегда был прагматиком. Циником. А сейчас говоришь какие-то глупости.
— Может, я устал быть прагматиком.
— Может, тебе просто нужно выспаться.
Она развернулась и ушла, оставив дверь открытой. Даниил слышал, как щёлкнул замок в соседнем номере, как зашумела вода в трубах, как где-то внизу заиграла музыка.
Он стоял на балконе, пока не стемнело, и смотрел на маяк, который постепенно растворялся в темноте, пока не исчез совсем.
Алиса не спала.
Она сидела в кресле у окна, укрывшись пледом, и смотрела на огни гостиницы на набережной. Сегодня их было больше, чем обычно — на втором этаже горело два окна, которых не было вчера.
— Приехали, — сказала она вслух.
Сердце билось ровно, но где-то глубоко внутри рос холодок, который не имел отношения к осеннему ветру.
Она знала, что это они. Представители той самой компании, которая купила землю. Те, кто приехал смотреть, оценивать, решать.
Завтра они придут.
Алиса закрыла глаза и попыталась представить их лица. Наверное, важные, сытые, равнодушные. В дорогих костюмах, с дорогими часами, с той уверенностью, которая бывает только у людей, привыкших покупать всё.
— Ну посмотрим, — сказала она тихо. — Посмотрим, кто кого.
Она подкатила к мольберту, зажгла лампу и взяла кисть. Руки дрожали, но она заставила их успокоиться.
На чистом листе она начала рисовать море.
Не то, серое и равнодушное, которое было за окном, а другое — живое, синее, полное света. Таким оно было только летом, только в редкие дни, когда ветер уходил на север и солнце заливало берег золотом.
Она рисовала и думала о том, что завтра, когда они придут, она покажет им это море. Расскажет о деде, который ждал бабку сорок лет. О том, что маяк — это не просто камни и бетон. Это память. Это свет.
Она рисовала до глубокой ночи, пока руки не перестали слушаться и кисть не выпала из пальцев.
В доме было тихо. Только море дышало за окном, и этот звук был единственным, что удерживало её на краю отчаяния.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ