Глава 1. Дом на Московской.
Волга дышала в замочную скважину. Симбирск конца 1870-х годов спал у её ног — купеческий, чинный, пропахший яблоками и скукой.
Но в доме на улице Московской, где в петлицах отца блестел орден, скуке не было места. Здесь воздух кипел, как самовар на столе.
Володя Ульянов — вихрь в домашних лаптях. Ещё не тот Ленин, чей профиль отчеканят на значках, а мальчуган с живым, беспокойным взглядом из-под русого чуба.
Его носило по деревянным половицам так, что старые няньки крестились: «Отродясь такого егозливого не видывали».
Глава 2. Гроза рассыпанных бусин.
Главная страсть Володи — разрушать, чтобы собирать заново. Он не ломал игрушки из злости, нет. Ему было тесно в правильности готовых вещей.
В четыре года он разобрал отцовское кресло — по винтику. А затем, пыхтя и хмуря лоб, пытался собрать его обратно.
Анна, старшая сестра, вспоминала: когда Володя сердился на неуклюжесть пальцев, он не плакал. Он замирал, кусал губу до белизны и смотрел в окно на обрыв, где Волга гнула спину.
А потом брался за дело с удесятерённым упрямством. Это не был пай-мальчик из хрестоматии. Это был маленький минер, который закладывал свой характер под фундамент будущего.
Глава 3. Легенда о льве и зверинце.
Однажды — Володе тогда минуло пять — в доме появился ручной львёнок.
Ненастоящий, конечно, а идея, что почище всякого зверя.
Отец, Илья Николаевич, взял сына в городской сад, где показывали бродячий зверинец. И пока другие дети шарахались от клеток, маленький Ульянов прилип лицом к прутьям.
— Он слабый, папа, — прошептал мальчик, глядя на льва, у которого был сломан коготь.
— Почему сильные не выпустят его?
— А кто сильные? — улыбнулся отец.
— Те, у кого ключи, — ответил Володя.
Он не знал тогда ни Маркса, ни Энгельса.
Он просто чувствовал мировую несправедливость кожей — так чувствуют боль переломанной кости.
Детская логика бывает жестокой: если кому-то больно, значит, кто-то виноват.
Глава 4. Шахматы на вырост.
В семь лет брат Александр — старший, любимый, почти бог — научил его играть в шахматы.
И здесь проявилась та самая «ленинская» хватка.
Володя не выносил поражений. Проиграв, он не кидался фигурами, но за столом воцарялась такая тишина, что слышно было, как за стенкой в буфете сохнут сухари.
Он проигрывал один раз.
Второй.
А на третий — менял тактику.
Шёл с фланга, жертвовал пешку, ставил ловушку на двадцать ходов вперёд.
Саше нравилась эта холодная злость брата.
«Из него выйдет толк», — говорил он матери. И не ошибся.
Глава 5. Тайна старой ивы.
За домом, где дорога обрывалась в Волгу, росла ива — ветхая, с дуплом, похожим на глаз.
Это было место Володиных дум. Там, свесив босые пятки над пропастью, он задавал вопросы, от которых няньки хватались за сердце.
— Если Бога нет, кто тогда зажёг солнце?
— А если люди сами, то почему они не погасят дождь?
Он сам себе выстраивал логические цепочки. В этом ребёнке жил злой, пытливый философ, переодетый в гимназическую курточку.
Уже тогда, сидя на корточках у муравейника, он понял главное: мир неправилен.
И его нужно перекроить, как перекраивают старую отцовскую шинель.
Глава 6. Штрих к портрету.
Помню эпизод, не вошедший в официальные биографии.
Как-то раз Володя увидел, как дворник гнал палкой тощего пса. Мальчик не бросился в драку, не закричал.
Он молча сходил в кухню, взял горбушку хлеба, намазанную топлёным молоком, и вышел на улицу.
Псу он отдал хлеб, а дворнику сказал тихо, так, что мурашки побежали по спине:
— Ты маленького бьёшь. А приди большой дядя — и тебя побьют. И правильно.
В этой фразе — весь будущий Ленин: диалектика, классовая ненависть и вера в то, что за униженных кто-то должен вступиться.
Ему было всего шесть.
Эпилог. Имя на ветру.
Теперь, когда 22 апреля в скверах возлагают цветы, я вспоминаю не вождя мирового пролетариата, а того рыжего мальчугана, который бросал в Волгу щепки и смотрел, как течение уносит их в неизвестность. Он и сам ушёл в это течение — резкий, упрямый, грызущий губу при неудаче.
В детстве Владимира Ульянова не было нимба.
Была драка за место у самовара, шахматный цейтнот, разбитое колено и первый вопрос:
«Почему одному — всё, а другому — ничего?».
Волжский вихрь набирал силу. И когда он вырвался на простор истории, мир содрогнулся.
Но начало было здесь — в доме с палисадником, где маленький вихрастый мальчик учил мир справедливости, которую сам ещё не мог выговорить по слогам.