все главы здесь
Глава 70
Как будто время не прошло, а просто сделало круг, оставив все самое важное на том же месте, где оно когда-то оборвалось.
На следующий же день Гриша появился у нее на работе.
Просто вошел — улыбающийся, подтянутый, удивительно красивый в этом своем спокойствии, будто и не было между ними ни лет, ни тишины, ни утрат.
Лидия подняла глаза — и все вокруг вдруг стало неважным.
— Лида, а я за тобой, — сказал он просто, так, словно это было самым естественным продолжением вчерашнего дня.
Она даже не спросила куда и зачем. Сняла фартук, сказала что-то дежурное коллегам — слова прошли мимо сознания — и пошла за ним. Впрочем, как и всегда шла двадцать лет назад…
В город ехали на такси. Гриша сразу наклонился к водителю, попросил никого не подсаживать, и машина тронулась — мягко, уверенно.
На заднем сиденье они были одни. Слишком близко, слишком давно знакомы и слишком поздно, чтобы осторожничать.
Его рука нашла ее ладонь, потом плечо — и Лидия вдруг поняла, что все годы ожидания, обид и недосказанности сжались в одно короткое дыхание. Мир за окнами исчез — Лида и Гриша слились в долгожданном, долгом, горячем поцелуе.
К квартире они почти бежали. Дверь захлопнулась за спиной — и времени больше не стало. Все произошло сразу, у порога, торопливо, неловко и неизбежно, будто они боялись, что если остановятся хоть на секунду, прошлое снова отнимет у них настоящее.
А потом стало тихо. Теплая вода и мыло смыли спешку, дрожь, остатки страха. В ванной Лидия впервые за много лет пристально посмотрела на себя не глазами женщины, у которой все «как положено», а глазами той, которой все еще можно — чувствовать, желать, жить, и которая все еще красива.
А потом Гриша расправил постель — спокойно, почти бережно, как делают это люди, которые никуда больше не спешат.
И второй раз все было иначе: он любил ее медленно, нежно, долго, нашептывая нежные слова любви.
Лидия потом еще лежала, глядя в потолок, и не могла вспомнить, когда в последний раз ей было так хорошо — не телом даже, а всей собой.
Чуть позже она с каким-то почти детским, но в то же время внимательным и цепким любопытством прошлась по его спальне, потом по всей квартире, медленно, не спеша, будто прислушиваясь не столько к пространству, сколько к себе самой: к тому, как легко дышится, как ровно бьется сердце, как исчезло это вечное внутреннее напряжение, ставшее за долгие годы привычным фоном жизни.
Она смотрела на кровать, на шкаф, на полки с книгами, на чашки на кухне, пытаясь уловить хоть малейший след другой женщины — не из ревности, нет, а из чистого человеческого интереса, — но понять было невозможно, да и, если честно, совершенно не хотелось. Потом она вспомнит, что квартира была какой-то безликой.
А теперь ей было все равно. Абсолютно. Потому что она вдруг ясно, почти с удивлением осознала: она счастлива. Так счастлива, как не была уже те самые двадцать лет — без оглядки, без расчета, без привычного внутреннего: «А потом что? А как же муж? А как Коля?»
Гриша в Горловку больше не приезжал.
— Ни к чему, Гриш, — сказала Лида во вторую встречу, которая состоялась на следующий же день. — Разговоры пойдут. Ни к чему это. А здесь меня никто не знает.
Лиде было незачем размышлять о том, что подумают о ней его соседи. И тем более ей было безразлично, что они подумают о нем. Ведь он сам ее привел.
Про себя он так ничего и не рассказал. Женат или нет. Есть ли дети? Да ей это было и неважно, она и не спрашивала и не хотела знать.
Лида стала ездить к нему сама, каждый день. Сначала это казалось безумием — после работы, торопливо, будто боясь передумать, — но очень быстро превратилось в единственно возможный ритм ее жизни.
Это длилось два месяца — она ездила к нему ежедневно, как по какому-то жизненно важному делу, как будто именно там, в этом городе, в этой квартире, находилось все то, что было у нее когда-то отнято, отложено, прожито не до конца. Она наверстывала упущенное со вкусом, торопливо, словно предчувствовала, что вновь отнимут.
Лида возвращалась домой поздно, уставшая, но светлая, с этой странной, почти неуловимой улыбкой человека, который наконец-то живет не как надо, и не как положено, не как все, а так, как велит сердце — впервые за очень, очень долгое время.
Как-то она приехала, как обычно, почти на автомате, с тем же внутренним теплом, которое за эти два месяца стало привычным, почти домашним, поднялась по знакомой лестнице и только у двери вдруг остановилась, потому что было что-то не так — слишком тихо, слишком пусто, будто сама квартира отступила от нее на шаг. Она почувствовала это сразу. Все!
Лида нажала на звонок раз, другой, третий, и переливчатая трель разлилась по лестничной клетке слишком бодро, слишком весело, словно издевалась, словно знала больше, чем она, и смеялась над ее еще тлеющей надеждой.
«Сейчас откроет! Наверное, в туалет зашел. Сейчас, сейчас…»
Она звонила долго, упрямо, будто количеством нажатий можно было вернуть человека, будто сейчас — еще чуть-чуть — и дверь все же откроется, но за ней была только тишина, плотная, глухая, без ответа.
Лида прикладывала ухо к двери и слышала только ее — гробовую тишину.
Когда сил надеяться больше не осталось, она вышла во двор и тяжело опустилась на скамейку, не чувствуя под собой прохладного дерева, не замечая ни людей, ни неба, ни движения вокруг.
Мысли навалились разом, черной, вязкой массой, от которой невозможно было увернуться: как же она ошибалась, убеждая себя, что ей ничего не нужно, что ей все равно, что она давно научилась жить без ожиданий. Оказалось — нужно. Оказалось — важно. И важно так, что внутри снова образовалась пустота, знакомая до боли.
Все повторилось! Он снова просто исчез — так же, без объяснений, без слов, без прощаний, будто его и не было, будто эти два месяца были не жизнью, а чьим-то чужим сном.
И вдруг в голову закралась мысль — страшная и одновременно нелепая, почти смешная в своей ясности: еще через двадцать лет ей будет шестьдесят три. Она даже усмехнулась этому числу — шестьдесят три, какая странная, почти чужая цифра.
А следом пришла другая, совсем шальная мысль, от которой перехватило дыхание и защипало глаза: она готова ждать. Ждать еще двадцать лет, чтобы снова быть с ним, с ее единственной любовью на всю жизнь. Ждать столько, сколько потребуется. Только бы он снова был, только бы снова появился. Только бы не оказалось, что пропал навсегда.
Потом она все-таки снова поднялась на второй этаж — ноги сами понесли, а внутри еще теплилась крошечная, упрямая надежда, что сейчас, вот сейчас, все как-то объяснится, — и снова звонила, долго, настойчиво, почти отчаянно, пока звонок не начал казаться ей чем-то живым, насмешливым, слишком громким в этой чужой тишине.
И вдруг рядом скрипнула дверь. На пороге соседней квартиры показалась бабулька — маленькая, сухонькая, в платке, завязанном на затылке, с недовольным, цепким взглядом.
— Ты чего ж трезвонишь и трезвонишь? — сварливо спросила она, прищурившись.
Лида вздрогнула, словно ее поймали на чем-то постыдном, резко обернулась, сердце ударилось о ребра больно и страшно.
— Простите… — начала она и тут же запнулась, — а вы не знаете… Гриша… Григорий… он… Вы его видели сегодня?
Спасибо вам за поддержку, за лайки, за теплые слова и за то, что вы со мной. И отдельное спасибо тем, кто поддерживает донатами — вы даете мне силы, веру и ощущение опоры ❤️
можно поддержать здесь
Татьяна Алимова