Это было ещё при Советской власти, до перестройки. Зимы тогда, на Урале, стояли настоящие — не чета нынешним. Мороз хватал за нос так, что вдохнуть боязно, а снег валил такими пластами, что поутру калитку не откроешь. И всё это — наша родимая Свердловская область, где ветер с гор дует будто из проруби.
Я — женщина интересная, немного за сорок. Лицом не писаная красавица, но и не страшилище, фигура, конечно, далека от модельной, однако мужикам нравлюсь. Работаю страховым агентом в Госстрахе. А волка, как известно, ноги кормят. Вот и меня, сразу после новогодних праздников, понесли эти самые ноги на окраину города — страховать частные дома.
За мной числились три улицы и один переулок, что упирались прямо в лесную опушку. В те времена существовала обязательная страховка — сорок процентов от оценки дома, и к февралю её нужно было собрать всю, до копейки.
День выдался солнечный, но лютый. Выйдя из автобуса, я первым делом обошла свои улицы. Народ платил без скандалов — взносы-то копеечные, с кого семь рублей, с кого десять. К обеду я добралась до последнего дома на улице — добротного пятистенка Марии Ивановны.
Подхожу к воротам, стучу кованым кольцом. С высокого крыльца выглядывает сама хозяйка, в пуховом платке и стёганой телогрейке.
— Сейчас, сейчас, — кричит, — собаку закрою! Секундочку!
Я немного удивилась. Обычно Мария Ивановна встречала меня приветливо, всегда заключала договор добровольного страхования ещё в августе. Но тут я вспомнила рассказ соседки Кати, которая жила напротив.
Вышла Катя минуты три назад (она работала поваром на ближнем аэродроме), и выложила такое.
— Слышала, Лена, — говорит, — про нашу Марию Ивановну? Представляешь, пришли к ней электрики счётчик проверять. А в приборе — торчит здоровенный кусок плёнки от фотоаппарата! Ну, чтобы диск крутился медленнее. Хищение электричества, одним словом.
— Да ты что! — ахнула я.
— Акт составили, — продолжает Катя, — штраф выписали — будь здоров, ползарплаты. Так она, наша бабушка, не будь дурой: на босу ногу — резиновые галоши, на голову — дырявую шаль, и прямиком в электросети. Прикинулась нищей, чуть ли не на коленях ползала. И представь себе — штраф заменили на предупреждение! Артистка!
— И как только проверяющий к ней во двор прошёл? — удивилась я. — У неё же цепной пёс, злющий, всегда спущенный бегает.
Катя только рукой махнула:
— Чудеса, да и только.
Распрощалась я с Катей и двинулась к переулку. Назывался он «9-й Деповской». Всего пять домишек, занесённых по самые окна. Дорогу там не чистили, тропинки не было — видно, с самого утра никто не проходил. За ночь навалило по колено, а в низинах и по пояс.
Внутренний голос шептал: «Иди домой, Лена, наплюй на эти три рубля. Платье у тебя недошитое, диван мягкий, чай горячий». Но я эту мысль отогнала, как назойливую муху. Не для того я курсы кройки и шитья оканчивала с отличием, чтобы работу бросать. Затянула потуже мохеровый шарф — подарок сестры из Прибалтики, ох и берегла я его! — и полезла в сугроб.
Снег — сыпучий, холодный, тут же набился в сапоги. Пальцы на руках заледенели даже сквозь варежки. Пар изо рта валил клубами, как из паровоза. Сумка с документами и деньгами оттягивала шею, словно в ней не бумажки лежали, а кирпичи.
С большим трудом добралась до первого дома. Стучу в обитую дерматином дверь. Открывает мужик, лет сорока, не бритый, в рваной майке-алкоголичке, которая вылезала из-под расстёгнутой меховой куртки. Глаза мутные, но не злые.
— Здравствуйте, — говорю, — я страховой агент. За вами числится взнос, двенадцать рублей.
— Денег нет, — хрипит он. — После получки заходи, мать. Да и не ждали мы тебя в такую пургу. Ты как вообще сюда добралась-то?
— Пешком, — отвечаю, — по сугробам.
Он посмотрел на меня, потом на дверь, потом снова на меня.
— Слушай, — говорит, — а давай я тебя провожу до соседей. Всё равно мне к ним надо. У них Людка моя. Ну... в смысле, знакомая.
Я поняла всё, но делать нечего — без него я и шагу не ступила бы.
Вышел он в валенках выше колен, закурил «Приму», сморщился.
— Пошли, — говорит.
И поплыл впереди, как ледокол во льдах Северного Ледовитого океана. Снег разгребал так, что за ним оставалась настоящая траншея. Я еле поспевала. Ноги стали чугунными, сумка — пудовой. Пар от нас обоих стоял столбом.
— Далеко ещё? — задыхаясь, спрашиваю.
— Вон ихний забор, — кивает он.
Только мы подошли к калитке, как дверь распахнулась. На пороге стояли двое — мужик маленький, кривоногий, в фуфайке, и баба здоровенная, крикливая, в расстёгнутом халате на голое тело. От обоих разило перегаром так, что у меня глаза защипало.
И тут мой «ледокол» встретился взглядом с хозяином.
— Ты зачем припёрся, бык безрогий?! — заорал маленький. — Кто тебя звал?!
— Не твоё собачье дело, — спокойно ответил верзила.
Хозяйка, увидев меня, сразу переключилась:
— Ну надо же! В такую даль тащилась! А денег нету! В получку приходи! Зря ходишь!
Я почувствовала себя попрошайкой. Открыла рот, чтобы сказать про страховку, но не успела.
Маленький мужик бесстрашно кинулся на моего провожатого с кулаками. Тот отмахнулся, и началось такое, что мама не горюй. Кастрюли полетели, сковородки зазвенели, тазы покатились по полу. Крики, мат, грохот.
Я вжалась в стенку. Собака во дворе заливалась лаем — огромная, чёрная, с красными глазами.
— Уйди с дороги, тётя! — рявкнул кто-то из дерущихся, и рядом с моим ухом просвистела скалка.
«Всё, — думаю, — пропал мой мохеровый шарф. И платье недошитое. И я сама пропала».
— Уберите собаку, мне домой надо! — крикнула я хозяйке.
Та, скосив глаза на дверь, схватила кусок хлеба со стола:
— Тузик! Ко мне!
Я рванула по заснеженному двору к калитке. За спиной продолжали лупцевать друг друга. Только я выскочила со двора, как пёс, схватив хлеб, через секунду всё понял и бросился за мной. Я захлопнула калитку прямо перед его носом. Гвоздь, торчащий из столба, вцепился в мой шарф. Раздался треск.
Я стояла по пояс в сугробе, клок шарфа висел сиротливо у меня на шее,шарф был изумительной прибалтийской шерсти. Собака рычала в двух сантиметрах от моей ноги, разделённых доской.
В ДОМЕ ВСЁ ЕЩЁ ДРАЛИСЬ. Я пошла обратно. Сама. По своей же колее. Сумка стала тяжелее в два раза. Слёзы замерзали на ресницах, и я даже не поняла, то ли я плачу, то ли мороз так щиплет.
Обратный путь через переулок занял целую вечность. Я проваливалась, поднималась, снова падала. В голове стучало: «Волка ноги кормят. А страхового агента они же и убивают».
Автобус ушёл у меня из-под носа. Следующий — через час. Я стояла на остановке, тряслась, сжимала в кулаке вырванный клок от шарфа и думала: «Мария Ивановна, конечно, артистка. Но я сегодня переплюнула её в разы. Жаль только, что зрителей не было — одни пьяные уголовники да злой пёс».
Дома я первым делом стянула сапоги, вывалила из них ошмётки снега, налила себе сто граммов и, глядя в потолок, произнесла:
— Завтра же напишу заявление на перевод в центр города. К чёрту, к чёрту, к чёрту эти сугробы.
А через неделю я снова пошла на Девятый Деповской — добирать недоимку. И знаете что? Заплатили все. Даже тот маленький мужик с фингалом. Даже верзила с рассеченной бровью. А хозяйка в расстегнутом халате протянула мне банку вишнёвого варенья и сказала:
— Ты, это... извини. Нервные мы. Живи, милая.
И я живу. До сих пор. А волка, как известно, кормят не только ноги, но и терпение. И чуточка наглости. И варенье вишнёвое.
***