От автора: я до сих пор в шоке с того, что придумалось это название для одного из миров Игры. Оно такое глупое, и такое незабываемое, что рука не поднялась удалить этот бред ))))
Начало 1й части (для тех, кто не читал)
Начало 2й части
Опоздали…
Какое знакомое мерзкое и сухое чувство. Выедающее внутренности понимание, что пока ты стоял, думал и боялся сделать неправильный шаг, все уже произошло. Без тебя. И теперь ты не герой, который эффектно врывается в сцену и всех спасает, а просто тот, кто не пришел вовремя.
Ненавижу это чувство.
Ненавижу, потому что от него хочется метаться. Бросаться куда-нибудь. Делать что угодно, лишь бы не стоять. А стоять как раз и приходится. Потому что если сделаешь хоть одно движение не туда — добьешь тех, кого еще можно вытащить.
Три точки на карте пульсировали тихо и жутко.
Одна — яркая. Живая. Дерганая.
Вторая — слабее. Как будто держится на честном слове.
Третья...
Третья осыпалась прямо у меня на глазах. Не исчезала сразу, но тускнела, словно медленно выгорала сама в себя.
— Нет, — повторила я уже злее. — Нет-нет-нет! Так не пойдет!
— Лиз. — Голос Дмитрия был слишком спокойным. Очень плохой знак. — Сначала слушаешь, потом психуешь.
— Я и так уже психую! Что это значит?
Он встал рядом с картой так близко, что рукав его рубашки почти коснулся моего локтя. Я это отметила автоматически и тут же мысленно на себя же шикнула. Не время, Лиз. Не сейчас. Потом будешь анализировать, почему ты замечаешь такие мелочи. Если выживешь. Если дети выживут.
— Это якоря входа. — быстро сказал Дмитрий. — Когда человека цепляет Игра, точка сначала вспыхивает на периферии. Пока сознание болтается между слоями, мы видим его здесь, на карте. Чем слабее пульс, тем глубже человека тянет в личный мир.
— А если совсем погаснет?
Он посмотрел не на меня. На тускнеющую третью точку.
— Значит, вход закрылся. И дальше мы сможем искать только уже спящего Игрока.
Очень хотелось стукнуть кулаком по столу.
Очень.
Но я не стала. Только стиснула зубы так сильно, что, кажется, чуть не стерла себе эмаль. Прекрасно. Просто великолепно. Дети едва успели открыть письмо, а мы уже наблюдаем, как одного из них засасывает куда-то так быстро, будто этот новый прекрасный мир решил сразу показать характер.
— Можно вытащить до того, как точка погаснет? — спросила я.
— Теоретически.
— Ненавижу это слово.
— И я. Но пока только так.
Я резко повернулась к нему.
— А давай-ка без теорий. Можем или нет?
Он выдержал мой взгляд.
— Можем попытаться перехватить сигнал. Не вытащить в реальность — не обольщайся, — но сорвать полное погружение и перевести в Игру, в нормальную, а не в личную ловушку — да. Если успеем.
— Как?
— Через переход.
— Какой переход?
— В Мнемозине.
Очень хорошо.
Мир памяти. Мир, который вспыхнул первым. Мир, чье откровенно странное и глупое название уже и так раздражало своей демонстративной символичностью. Будто сама Игра решила: ну давайте, дети, совсем уж в лоб намекну, куда вам следует сходить.
Я снова уставилась на карту.
— Ладно. Открывай.
— Не я.
— Ой, да перестань.
— Я серьезно, — сказал он. — Это твой доступ. Твоя карта. Твой вход.
— А ты тогда зачем тут стоишь? Для красоты?
— Чтобы спасти тебя, когда ты в очередной раз рванешь не глядя. — совершенно не обиделся этот… зараза.
— Очень вдохновляет. — процедила я сквозь зубы.
— Я знаю. — все так же равнодушен был он.
Точка справа дрогнула.
Та, что была посередине, вдруг вспыхнула ярче — будто дернулась в панике. И у меня все внутри тоже дернулось.
— Быстрее, Дим!
— Я не могу вместо тебя! — все-таки повысил он голос.
— Тогда хоть объясни нормально!
— Да что тут объяснять? — неожиданно рявкнул он. — Выбери мир, открой переход и не вздумай внутри доверять первым ощущениям!
Я замерла на секунду.
— Почему?
Он осекся.
Слишком поздно. Я уже поняла: это было важное уточнение. Очень важное.
— Почему? — повторила я тише.
— Потому что Мнемозина работает с памятью, как уже очевидно по названию. — отрезал он. — С твоей, чужой, общей, сломанной, поддельной — с любой. Ты там увидишь то, что хочешь увидеть, то, чего боишься, и то, что уже почти забыла. А потому не смей верить первым картинкам. Не смей застревать. И не смей забывать, зачем пришла.
На последних словах голос Дмитрия прозвучал особенно жестко. Не зло, скорее – страшно. Внутри в очередной раз тряхнуло ознобом, ведь я знала, чуяла — он не пугал специально. Он как будто бы знал, о чем говорил из собственного опыта.
— Ты там был? — спросила я.
На секунду он отвернулся.
— Не совсем.
— Это не ответ.
— Другого не будет, — сухо сказал он. — Потом расскажу. Когда-нибудь. Если выживем.
Ну конечно. Когда же еще, как не потом.
Ладно.
Плевать.
Потом — значит потом.
— Хорошо. Тогда ты идешь со мной.
Он дернул головой в мою сторону, будто не сразу поверил, что я вслух озвучила эту очевидную вещь.
— Да.
— Это не вопрос.
— Значит хватит обсуждать его.
— О, прекрасно. Хоть где-то у нас единое мнение.
Я потянулась к карте.
Пальцы легли на светящийся контур Мнемозины. Мир под ладонью оказался не просто теплым. Он словно дышал. Пульсировал. Отдавался в руку слабым дрожанием, как живое горло под пальцами. Ужасно. Потрясающе. Совсем в духе Игры.
Я закрыла глаза.
Сосредоточилась.
На слове “открыть”. На переходе. На том, что мне нужен вход. На том, что у нас нет времени.
Под пальцами что-то щелкнуло. Не в карте — во мне самой. Как будто я нащупала правильный угол мысли — очередная Игровая штука, осознанно понять которые мне всегда было сложно, но всегда же и получалось, интуитивно. Свет под рукой резко разошелся в стороны, по столу пробежали тонкие золотые линии, потом они вспыхнули ярче и потянулись в воздух, собираясь в узкий высокий разрез прямо перед нами.
Похоже на дверной проем. Только без двери, без рамы – просто вертикальная трещина, сквозь которую было видно нечто серо-белое, дрожащее, как воздух над раскаленным асфальтом.
— Ненавижу эффекты, — пробормотала я.
— А я ненавижу, когда ты лезешь первой, — ответил Дмитрий.
И, конечно же, сам шагнул в переход первым. Я даже не удивилась. Просто фыркнула и пошла следом.
* * *
Холод.
Первое, что я почувствовала, был холод.
Не ледяной. Не зимний. А такой, как в старых пустых зданиях, когда стены сухие, воздух не промозглый, а тебя все равно пробирает до позвоночника. Как будто место давно отвыкло от живых людей.
Я открыла глаза.
И несколько секунд просто стояла.
Потому что впереди был школьный коридор.
Обычный.
Длинный.
С зеленой краской на нижней половине стен, белой побелкой сверху, облупившимися подоконниками, мутными стеклами в дверях и серым линолеумом, который в детстве почему-то всегда казался вечным. Пахло пылью, мокрой тряпкой, мелом и чем-то еще неуловимо знакомым.
Я замерла. Но не потому что испугалась. Просто я узнала. Это была моя школа. Не колледж и не какая-то выдумка, собранная из воспоминаний. Это было нечто родное, старое, нечто из детства.
Моя старая школа.
Тот самый второй этаж, где возле кабинета литературы скрипела половица, а около окна всегда дуло. Господи... даже трещина на стене возле пожарного щита была на месте.
Меня качнуло. Совсем чуть-чуть. Словно на миг закружилась голова.
Я хорошо помнила, что говорил Дмитрий. Не доверять первым картинкам. Не залипать. Не застревать.
Но Игре, видимо, было глубоко плевать на все мои намерения. Она знала, куда бить. Старая школа — это же почти безобидно. Даже уютно, почти мило. Ностальгия. Тот тип памяти, который не вызывает мгновенного ужаса, а наоборот, тянет в себя тихо. Почти ласково. И казалось бы, совершенно безобидно. Мол, посмотри, Лиз, ну чего ты напряглась? Это же просто коридор. Просто детство. Просто жизнь, где все еще можно переживать только из-за контрольной или чужой насмешки.
Вот именно поэтому это и было опасно.
— Лиз.
Голос Дмитрия прозвучал очень близко.
Я резко повернула голову.
Он стоял справа, в паре шагов, и тоже оглядывался — но без всякой ностальгии. Собранно. Чуждо для этого воспоминания. Почти зло.
— Даже не думай, — сказал он.
— Я и не...
— Врешь. Ты же уже почти туда шагнула.
Я посмотрела вниз.
И правда. Нога была чуть занесена вперед. Еще полсекунды — и я бы пошла по коридору, как по своему прошлому.
Фу.
— Ну и мерзость, — пробормотала я, отступая обратно.
— Мнемозина, — сухо отозвался он. — Тут все так.
Он выглядел бледнее обычного.
Это я отметила сразу.
Слишком светлая кожа, слишком сжатая линия губ, слишком напряженный взгляд. Значит, и его здесь что-то цепляло. Просто не мое воспоминание. Свое.
— Ты в порядке? — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать.
Он моргнул. Уставился на меня так, будто я сейчас спросила у змеи, не холодно ли ей. Потом коротко ответил:
— Пока да.
“Пока” в его исполнении звучало почти так же, как у меня обычно “если выживем — посмотрим”.
Коридор впереди был пуст. Слишком пуст. И неестественно тих. Ни шагов, ни голосов, ни детского шума — ничего. Только свет из окон, слишком белый, слишком зимний, хотя никакой зимы там, по идее, не было.
Я сосредоточилась.
— Нам нужно найти точки.
— Уже ищу.
Он прикрыл глаза.
На секунду.
Потом поморщился, будто от головной боли.
— Одна — прямо здесь. Глубже в этом игровом слое. Вторая где-то рядом, но ее носит по мирам. Третья почти потеряна — она уже не совсем в Игре.
— Что значит “не в Игре”? — спросила я и тут же почувствовала, как воздух вокруг нас едва заметно дрогнул.
Тень на стекле.
Шорох.
Чужой смех.
Я резко обернулась. В конце коридора кто-то стоял.
Мальчик.
Невысокий. Худой. В школьной форме — той старой, еще с жилеткой и белой рубашкой. Черные волосы. Опущенная голова. И как-то сразу ясно стало: это не тот ребенок из реальности, которого я ищу. И вообще не ребенок. Просто образ из памяти.
— Не смотри долго, — тихо сказал Дмитрий.
Поздно. Мальчик поднял голову. И я увидела свои глаза.
Мои. Серо-зеленые. Только на чужом лице. Меня брезгливо передернуло.
— Фу, жуть какая! — выдохнула я. — Да ты издеваешься...
Мальчик улыбнулся. И голос у него тоже был мой, когда он заговорил. Детский, только с каким-то неправильным эхом внутри.
— Ты опоздала, Лиз.
У меня по спине мурашки прошлись ледяным маршем.
— Не разговаривай с ним, — бросил Дмитрий.
— Я и не собиралась.
— Ты уже начала.
— Да хватит тебе...
— Лиз.
Он сказал это так, что я заткнулась.
Хорошо.
Потому что еще секунда, и я бы действительно спросила у подделки, о чем она. Просто потому, что меня это бесит — а когда меня что-то бесит, я часто делаю глупости просто из принципа. Плохая черта характера, да, я знаю.
Мальчик тем временем склонил голову набок.
— Ты же хотела домой, — сказал он моим голосом. — Вот и дом. Вот школа. Вот жизнь до всего этого. Пойдем.
— Иди к черту, — огрызнулась я.
Он рассмеялся. Тихо. Противно. А потом просто исчез. Без дыма, без красивого спецэффекта, без хлопка. Был — и нет.
Коридор снова стал пустым.
— Отлично, — сказала я, потому что если не говорить вовсе, можно сойти с ума от того, как здесь все работает. — Мне уже нравится это место. Просто обожаю!
— Не ври. Тебя сейчас вывернет. — невесело хмыкнул Дмитрий, поглядывая как будто бы даже с сочувствием.
— Возможно. Но это позже. Сначала дети.
Я пошла вперед. Быстро. Четко. Почти не глядя по сторонам.
Потому что да — школа была моя, точно такая, какой я ее запомнила, но я не собиралась разрешать ей еще и разговаривать со мной голосом из детства. Одной такой встречи хватило.
За поворотом коридора стало темнее.
В окнах небо вдруг сменилось. Не резко, но отчетливо. Вместо белесого дня там теперь была густая синяя темнота, как перед грозой. И это было неправильно. Потому что в школе моей станицы коридоры не меняют время суток от твоего настроения. Даже в воспоминаниях.
И именно тут я почувствовала первую живую точку. Они сияла и тянула где-то внутри. Тонко так, испуганно. Маленькая звездочка чужого сознания.
Я остановилась.
— Здесь, — сказала я.
— Чувствуешь? — быстро спросил Дмитрий.
Я кивнула.
— Да. Кто-то рядом. Совсем близко.
И в ту же секунду слева, за дверью кабинета, что-то грохнуло, как будто упал стул. Потом еще раз. А потом раздался детский голос. Мальчишеский. Срывающийся.
— Откройте! Пожалуйста! Кто-нибудь!
Я рванулась к двери.
Дмитрий одновременно со мной. Но ручка не повернулась. Вообще. Будто дверь была не заперта, а залита намертво в стену. Как декорация.
Изнутри снова ударили.
— Откройте! Мама! Я не хочу быть здесь! Я не хочу!
У меня все внутри скрутило. Двенадцать лет, кажется, да? Совсем пацан. Я вцепилась в ручку обеими руками.
— Эй! — крикнула я. — Слышишь меня? Отойди от двери!
На секунду внутри стало тихо. Потом мальчик, уже срываясь на плач, выпалил:
— Кто вы?!
— Неважно! Просто отойди!
— Я хочу домой!
— Я тоже! — рявкнула я. — Но сейчас это не главное! Отойди!
Рядом тихо выругался Дмитрий.
— Лиз, быстро.
— Что?
— Дверь не откроется так. Здесь все построено на памяти и интуитивном согласии. Если он боится, комната будет держать его, потому что осознанно управлять пространством, как во сне, он не сможет.
— И что делать?
— Ломать игровой слой.
— Отлично! Вот это уже по-нашему!
Я отступила на шаг.
Вдохнула.
Сосредоточилась не на двери — на том, что за ней. На живом испуганном мальчике. На панике, которая уже пропитала этот чертов кабинет. На том, что если я сейчас не пробью эту ловушку, он провалится глубже.
Воздух дрогнул.
Ладони обожгло знакомым покалыванием.
И тут же рядом послышался голос Дмитрия:
— Только не переборщи. Нам нужен проход, а не новый обвал, солнышко.
Я бы съязвила. Честно. Но именно в этот момент из-за спины, из дальнего конца коридора, донесся женский голос. Очень знакомый.
— Лиз, не бегай, пожалуйста. Упадешь.
Мама. Меня пробило до костей холодным током. Я не обернулась. Даже не пыталась. Потому что если обернусь — пропала.
И потому что в мире, где фальшивка умеет говорить голосом тех, по кому ты скучал сильнее всего, нельзя давать себе ни секунды слабости.
Я закрыла глаза.
И ударила в дверь.
Продолжение следует...
