первая часть
Как вообще объяснить всё, что произошло с ней за последние несколько лет? Как так вышло, что она, простая, бойкая, смешливая девчонка Анька превратилась в загнанную женщину, боящуюся собственной тени, которая, крепко держась за маленькую ладонь дочери, почти бегом идёт по лесной дороге. Она совершенно не знает, куда, но каждую секунду помнит — от кого. От него, от Володи. От мужа, которого когда‑то очень любила.
С Владимиром они с самого начала были парой странной, как будто и не парой вовсе, а каким‑то экспериментом, который судьба решила провести над двумя очень разными людьми. Он — уверенный, сильный, точно знающий, чего хочет. За его уверенностью стояли семья и большие деньги. За ней — только задор, жёсткое нежелание потеряться в этой жизни и упрямое, почти детское стремление стать счастливой.
Аня родилась у двух молодых, бесшабашных недоучившихся студентов, которые обзавелись ребёнком и семьёй сильно раньше, чем успели понять, нужно ли им всё это.
— Ты мне всю жизнь сломал, подлец, — с детства слышала Аня мамин голос и так же хорошо знала ответ отца.
— Ну да, конечно, я во всём виноват. Между прочим, если бы не ты со своим залётом, был бы сейчас нормальным человеком.
В те годы совсем ещё маленькая Аня, к счастью, не понимала смысла этих слов и думала, что родители просто ругаются «про что‑то». Впрочем, надолго его не хватило: отец однажды собрался — и исчез из их жизни насовсем.
Зато появилась бабушка, которая, как выяснилось, жила в другом городе и по какой‑то причине не особенно жаловала недавнего главу семьи. Или это он не хотел её видеть — Анна так и не разобралась. Тем более, что сначала в её жизни почти ничего не поменялось.
Теперь вместо отца мама переругивалась с бабушкой.
— Могла бы приехать, отлупить меня ремнём и отправить на прерывание, — горячилась мама, употребляя слова, которые дочери были тогда непонятны.
— Да, да, не лупила я тебя вовремя, моя вина, каюсь, — как‑то странно отзывалась бабушка. — Только начинать надо было намного раньше.
— Ну вот, раз я с ремнём опоздала, что ж, давай Аньку теперь воспитывать, — подытожила она однажды.
И воспитывали — как умели. Мама, постоянно ругая «дурные гены», требовала, чтобы Аня хорошо ела и вовремя ложилась спать. Бабушка добавляла, что для этого неплохо бы научиться нормально готовить и хотя бы иногда делать потише телевизор, который работал без выходных. Сама бабуля заплетала внучке чудесные косички, самые красивые в детсадовской группе, покупала книжки с картинками и без устали читала их Ане, а ещё пекла крошечные пирожки с вареньем, которые девочка могла засунуть в рот целиком — к восторгу и ужасу мамы.
Вскоре на эти пирожки повадился ещё один едок — мальчишка из их подъезда, живший этажом выше.
— Аня, это Лёшик, познакомьтесь. Лёша, это наша Анечка, — торжественно объявила бабушка, держа мальчика за руку и улыбаясь.
Пацан был ниже Ани, тощий, лопоухий, конопатый, какой‑то почти прозрачный, в штанах с продранными коленками. Казалось бы, с такой внешностью сидел бы себе в углу потише, но, словно нарочно, он нагло улыбнулся, шмыгнул явно заложенным носом и протянул девочке шершавую, не очень чистую ладонь с обгрызенными ногтями.
Аню долгое время волновало только одно: у соседского мальчишки был неправдоподобно большой рот, в который помещались сразу по два бабушкиных пирожка. Ни стыда, ни совести, по мнению девочки, у него не наблюдалось. Позже Аня поняла, что родители Лёшки Егорова — люди вечно занятые. Им совершенно некогда было следить, поел ли сын, есть ли у него на осень обувь, в которой можно не промочить ноги, и когда он в последний раз мыл голову.
— Лёш, а кем у тебя родители работают? — спросила Аня, когда уже смирилась с его прожорливостью и постоянным присутствием то на кухне, то в ванной.
— А, алкаши они, — отмахнулся тот.
— Алкаши… — протянула Аня слово, которое почему‑то показалось ей загадочным и даже красивым. — А это кто?
— Отстань, а! — неожиданно грубо огрызнулся мальчик. — Чего пристала? Иди вообще отсюда!
— Это ты иди отсюда! — вспыхнула Аня. — Ты вообще‑то в нашей квартире сидишь.
— А… ну да, — вдруг сник Алексей. — Ладно, Анька, ты не обижайся на меня, хорошо? Пока.
Однажды Аня услышала, как мама шипит на бабушку:
— Что ты этого пацана тут приваживаешь? Лёшку этого. Ему давно надо в детском доме быть с такими родителями. Зачем вы их всем подъездом покрываете? Надо заявление писать, чтобы ребёнка забрали, а их самих сдали куда надо.
— Господи, послушай себя, — устало ответила бабушка. — Слова‑то какие: «забрали», «сдали». Оля, да когда ж вы людьми‑то перестали быть? Неужто тебе кажется, что в детдоме ему лучше будет? Да и они, Егоровы, держатся как‑то. Ну, срываются… Больные люди. Надежда, вон, уже три недели ни капли в рот не брала. Может, сын у неё — последняя надежда, последняя соломинка.
— Соломинка… Да хоть стог таких соломинок навались, всё равно утонет, — отрезала мама. — А с этим мальчишкой смотри, доиграешься. Свистнет что‑нибудь — и ищи его потом.
После таких разговоров бабушка сердились на всех сразу — и на дочь, и на Лёшу, и на весь свет. Аня к Лёшке привыкла. В какой‑то момент ей даже пришло в голову, что он ей почти как брат. Правда, в мечтах этот брат представлялся старше, красивее и умнее. Хотя, если честно, дураком Лёшка не был.
В школу они пошли вместе, попали в один класс. К изумлению Ани, приятель учился лучше всех, хотя был традиционно хуже всех одет и обут. Однажды она услышала, как классный руководитель говорит кому‑то:
— Вот верь после этого в генетику и наследственность. Егоров — из такой неблагополучной семьи, и словами не описать, а способности у мальчишки какие.
Лёша оказался талантливым не только в поедании пирожков и котлет. Он легко разбирался с самыми сложными задачами по алгебре и геометрии, причём, казалось, чем труднее было задание, тем быстрее он его «щелкал». Химию терпеть не мог, но делал, что задавали, с видом обречённого. Над правилами русского языка всерьёз бесился, но всё равно писал грамотнее всех. Географию и историю учил по остаточному принципу, выезжая на потрясающей памяти.
А вот биология неожиданно и сильно увлекла его с первого же урока.
— Там всё по‑честному, по‑настоящему, — объяснил он Ане. — Как природа придумала, так и работает.
— И что теперь? Во врачи пойдёшь, что ли? — не отставала Аня.
— Нет, во врачи не пойду. Там людей любить надо. А я не люблю. Ну, некоторых люблю — маму, ещё твою бабушку. Но всё равно… — упрямо мотнул он головой. — Я буду лечить животных. Или растения.
— Как это — лечить растения? — искренне удивилась Аня.
— Ну, растения, деревья, лес… — обвёл он руками воздух. — Короче, не знаю, как объяснить. Видно будет.
Через несколько лет мама вдруг словно встрепенулась, посвежела, помолодела и вышла замуж.
— Имею я, в конце концов, право на нормальную жизнь и простое человеческое счастье! — кричала она, давая понять, что в этот комплект 12‑летняя Анька явно не входит.
Аня мамину «правоту» не оспаривала. Тем более, что с переездом к новому мужу в её собственной жизни мало что изменилось. Лёшка Егоров всё так же жил с пьющими родителями, учился, таскал бабушке сумки из магазина и с завидной регулярностью объявлялся в их квартире — то по делу, то просто так, к общему неудовольствию мамы и тайной радости Ани.
Как‑то, когда им было уже по семнадцать, девочка не выдержала:
— Слушай, чего ты расселся? Котлеты бабулины уже прикончил, крючок в ванной прикрутил, с алгеброй помог — всё, можешь уже идти. А он сидит, пялится.
— Не пялюсь, а любуюсь, — с привычным упрямством заявил Лёшка. — Говорят, ты красивая стала. Вот присмотрелся — и правда, красивая. Хоть и зануда редкостная.
Аня как раз пила чай, поперхнулась и закашлялась до слёз. Откашлявшись, сказала насмешливо:
— Может, ты в меня ещё и влюбишься?
— Может, и влюблюсь, — кивнул Алексей. — Хотя чего думать, и так знаю. Уже влюбился.
Аня, как любая девушка, мечтала о признаниях, о словах о её привлекательности, о романтике. Но не о такой же сцене — на кухне, между двумя чашками чая, тем же голосом, каким пару минут назад обсуждали новую географичку. И уж точно она никак не предполагала, что первые слова о любви к ней прозвучат из уст Лёшки Егорова, которого она помнит без зубов, с разбитыми коленками и набитым пирожками ртом.
Это казалось неправильным. Почти издёвкой над романтикой.
— Дурак, — обиженно выдала Аня. — Иди отсюда.
— Я‑то уйду, — буркнул Алексей, поднимаясь. — Только я не такой уж дурак. И сказал всё совершенно серьёзно.
Он уже направился к двери, но, словно спохватившись, обернулся:
— Циркуль завтра в школу взять не забудь. А то опять у меня будешь клянчить.
Алексей ушёл, а Аня придвинула к себе небольшое зеркало. Что бы он там ни наплёл — в одном Лёшка не соврал. Её действительно стали называть красивой.
Аня расцвела нежной девичьей красотой: чуть удлинённое лицо с тонкой матовой кожей, пухлые губы, слегка приподнятые в уголках, небольшой прямой нос с тонкими подрагивающими крылышками. Но главное — глаза. Огромные, редкого зелёного оттенка, обрамлённые сверху и снизу густыми ресницами. Однажды на спор она удержала на них три спички — к восторгу одноклассниц. Волосы были густые, блестящие, правда иногда пушились, как облако. Она была стройной, лёгкой, порывистой.
— Анька у нас как струнка, — говорила бабушка. — Тронь — и зазвенит.
Да, Аня имела полное право быть довольной своей внешностью, и напрасно мама когда‑то ругала отцовские гены. В поклонниках и воздыхателях недостатка у девушки не было. Что до её первого «рыцаря», он больше про свои чувства не заикался, хотя явно не обиделся. По крайней мере, на дополнительные занятия по алгебре, которые пригодились перед выпускными, его влюблённость никак не повлияла.
К концу школы Алексей очень изменился. В высоком, плечистом, темноволосом парне мало кто узнал бы того сопливого, тощего заморыша, которого когда‑то за руку привела в их квартиру бабушка.
— Смотри, какого доброго молодца выкормили, — смеялась она. — Ну прямо погибель девкам.
«Погибель девок» пристально наблюдал за подружкой детства и, наконец, на выпускном, где Аня, конечно, была одной из главных звёзд, отвёл её в сторону.
— Короче, Анька, я люблю тебя.
— Да подожди ты, выслушай! — Он перехватил её за плечи, слегка встряхнул. — Повторяю: я тебя люблю. Просто хочу, чтобы ты это знала. Если я тебе нужен — кивни. А если нет, так и скажи: «Егоров, ты, конечно, хороший друг, но мне до лампочки, иди в баню». Вот и всё.
— Да ты… Да что это вообще? — Аня захлебнулась возмущением. — Кто так в любви объясняется?
— Я не знаю, как правильно полагается, — буркнул Алексей. — Опыт, знаешь ли, нулевой. Как умею, так и делаю. В общем, всё понятно.
— Лёш… — забормотала Аня, вдруг испугавшись, что он развернётся и уйдёт — очень на него похоже. — Ты, конечно, замечательный друг, но…
— Всё. Больше ничего не надо. Я твой друг, и ты помни об этом, ладно? Хотя ты, конечно, зануда редкостная.
— А это‑то тут при чём? — расхохоталась Аня.
— А просто так, чтоб не расслаблялась, — усмехнулся он.
После школы каждый пошёл своей дорогой. Алексей уехал в другой город и поступил в какой‑то институт — то ли сельскохозяйственный, то ли лесной, Аня так и не запомнила. Судя по всему, Лёшка всерьёз взялся за свои «биологические идеи».
Впрочем, вскоре Анне стало не до чужих судьб. Её собственная вдруг запнулась и покатилась скачками. Заболела бабушка.
— Поехали в больницу, — уговаривала её Аня. — Ну что у тебя болит, скажи.
— Ничего у меня не болит, — мягко отвечала бабуля. — И в больницах это не лечат, и нигде не лечат. Это называется старость. Просто моё время пришло.
— Ты, главное, не плачь, — добавила она как‑то. — Я спокойно ухожу. Жизнь у меня хорошая была. Ошибок, конечно, полно, да и хорошего для людей немало сделала. Одно гложет — тебя одну оставляю. И вот что, Анна: ты себя никому сломать не давай, слышишь? Будь собой. Пой, звени, струнка моя.
Бабушка умерла тихо, словно задремала. И только после этого Аня по‑настоящему поняла, кем была эта умная, ироничная, до странности древняя, как внезапно выяснилось, женщина в её жизни.
Похороны она помнила плохо. В памяти отчётливо осталось только одно: побелевшее, застывшее лицо Алексея Егорова у гроба той самой женщины, которая когда‑то взяла его маленького за руку и вывела из тьмы во свет.
«Ты помни про меня. Если что — я рядом», — буркнула бабушка на прощание, и теперь эти слова всё чаще звучали в голове.
Аня поступила в пединститут. Денег катастрофически не хватало, и она занялась поисками подработки. Красивая, ловкая, быстрая, она довольно легко устроилась официанткой в небольшом, но довольно дорогом ресторанчике неподалёку от дома. График был терпимый, до учёбы можно было добежать, от дома — дойти.
На какое‑то время жизнь словно встала на рельсы. Учёба, работа, дом — всё было понятно и предсказуемо. Аня оглянулась вокруг — и увидела много очень заинтересованных мужских взглядов.
— Дура ты, Анька, — рассуждала напарница по смене. — С твоей внешностью — и с подносом бегать.
— А где мне бегать? — фыркала Аня. — По сауне с полотенцами? Или с тем же подносом, только без фартука?
— При чём тут сразу сауна, — возмущалась Ольга. — Мужиков и так доить можно.
— Ну да, ну да. И как, просвети, — невинно интересовалась Аня.
— Была бы я такой, как ты, знала бы! — сердито бросала та.
— Ну вот видишь, — смеялась Анна. — Так что буду спокойно работать, учиться и ждать принца на белом коне. Ну то есть на белой машине.
Она говорила это в шутку, но где‑то внутри действительно верила, что когда‑нибудь этот «принц» появится. Она ещё не знала, какими дорогими окажутся его подарки.
продолжение