Анна Сергеевна, ну что ж ты за законченная дура, честное слово. Мозгов у тебя отродясь не водилось, одно упрямство да уверенность в собственной правоте. Вот теперь и сиди тут, сгнивай, сколько отпущено. И ладно бы одна — так нет, потащила за собой Машку. Не виноватую ни в чем девчонку сюда втянула. Погубила ребёнка. И что теперь?
Убежать она вздумала, спрятаться, раствориться, чтобы никто не нашёл. Ну, вот и растворилась, дурында несчастная. Так удачно затерялась, что теперь их, может, не то что он — вообще никто и никогда не отыщет. Мысли, обрывочные, испуганные, носились в голове, как вспугнутые птицы.
Дыхание сбивалось и никак не хотело выравниваться. Во рту давно пересохло и стало горячо, под ложечкой тянуло — точно после длинного забега. Волосы вспотели, намокли, прилипли прядями к вискам и шее, лезли в рот и в глаза. Глаза и без того видели плохо — в них набились пыль, паутинки, какая‑то мелкая соринка. В правом, по ощущениям Анны, вообще кто‑то поселился навсегда: веко изнутри нестерпимо зудело и чесалось.
Ступни горели и ныла каждая косточка — кроссовки, и без того неудобные, после пары часов ходьбы словно вросли в ноги. Хотелось есть, пить, просто сесть на обочину, а еще лучше — растянуться на земле и проспать дней десять. Не хотелось только одного — думать. Анна страшилась одной‑единственной мысли: что с ними будет, когда стемнеет, если до того времени она не найдёт хоть какое‑то жильё или не встретит людей.
Она чуть повернула голову и посмотрела на девочку, которая шла рядом и без умолку что‑то напевала себе под нос. В отличие от матери, трёхлетняя Маша, казалось, была полна сил и какого‑то неистощимого энтузиазма. Девочка бодро шагала рядом, время от времени подпрыгивая и каждый раз норовя соскочить с тропы: то листик потрогать, то очередную шишку подобрать — карманы уже оттягивались от богатой добычи.
Хуже всего были ягоды. Стоило Машке заметить на опушке аленькую точку, как она тут же срывалась с места. Анна каждый раз бросалась следом, стараясь перехватить ребёнка раньше, чем та сунет в рот очередной лесной дар, который легко мог оказаться ядовитым. Увы, Маша была ребёнком исключительно шустрым и часто действовала быстрее, чем успевал родиться мамин крик:
— Нельзя! Не трогай!
Поэтому Анна вскоре перестала надеяться на одни лишь окрики и каждый раз буквально ныряла за дочерью, выхватывая из её ладошки шишки, веточки и подозрительные ягодки. Наконец, вымотавшись от этих бесконечных бросков, она крепко взяла Машу за руку и пошла, подстраиваясь под её шаг.
«Сейчас или очень скоро она скажет, что устала и хочет пить, — думала Анна. — И придётся тащить её на руках. Пойдём вдвое медленнее, и тогда встретить хоть кого‑то в этом чёртовом лесу до темноты шансов почти не останется». От этой мысли под тонкую ткань ветровки, под рукава и за воротник, словно живая, заползла липкая, холодная паника.
Стараясь держаться середины широкой, больше похожей на дорогу тропы, Анна осматривала вокруг всё то же самое. За последние пару часов лес, казалось, не изменился ни на йоту.
Со всех сторон поднимался сосновый бор — плотный, высокий, могучий. Ровные стволы, покрытые золотистой корой, похожей на плотную кожу, уходили вверх без конца, как мачты невидимых кораблей. Там, на высоте, они наконец расходились тёмно‑зелёными кронами и смыкались над землёй плотным куполом.
Иногда в этом куполе возникали светлые прорехи, сквозь которые проглядывало голубое небо. В этих окнах неба вниз падали солнечные лучи, прошивая воздух золотыми нитями. Свет собирался в тонкие мерцающие столбы, в которых плавали паутинки, мошкара и непонятно откуда взявшаяся лесная пыль. Анна пару раз с удивлением просовывала руку в такой столб и, глядя, как кожа золотится, вздыхала почти восторженно.
Маша быстро подхватила мамино занятие и стала влезать в эти световые «порталы» целиком. Её светлые кудряшки сразу переплетались с солнечными зайчиками, над головой появлялось настоящее сияние. Девочка заливисто смеялась и, щурясь от света, тянула лицо вверх.
Воздух здесь был особенный, такой бывает только в лесу: насыщенный запахом прогретой хвои, влажной земли, смолы и чего‑то ещё неуловимого. Казалось, он гораздо плотнее городского. За те часы, что они брели по лесу, Анна успела так пропитаться этим запахом, что ей чудилось — ещё немного, и из неё самой пробьются наружу две сосновые веточки.
И ещё здесь царила удивительная тишина. Почему‑то Анна невольно сравнила её с храмовой. Та же торжественность, та же внимательная настороженность — словно в воздухе стоит ожидание, что вот‑вот раздастся звук, который вспугнёт эту тишину. И звуки действительно возникали. Где‑то в высоте коротко стрекотала невидимая птица, издалека доносился звонкий дробный стук по стволу.
И, как в церкви, где ждёшь, когда умолкнет чужой шёпот и перестанут шаркать по полу подошвы, здесь хотелось, чтобы дятел побыстрее добыл свою личинку, сорока на кроне умолкла — и тишина снова стала слышной.
— Мам, давай отдохнём, — вполне ожидаемо предложила Маша.
Анна кивнула, признавая, что им действительно нужен передых. Она опустилась на землю, привалилась спиной к тёплому, шершавому стволу и, стянув правый кроссовок, тихо застонала от удовольствия. Волна облегчения оказалась такой сильной, что на несколько минут вытеснила из головы всё — тревогу, неизвестность, бесконечное беспокойство за Машу.
Маша, почуяв, что контроль ослаб, тут же забыла про отдых и стрелой метнулась за ближайший куст.
— Маша! — рявкнула Анна, пытаясь подняться.
В ответ раздался ликующий вопль маленького индейца:
— Мам, не ругайся, я воду нашла!
Забыв про босую ногу, в одном кроссовке, Анна бросилась на голос. Девочка стояла у большого камня, покрытого лишайником, и сияла.
У подножия валуна в небольшом углублении блестела маленькая лужица — вода натекала в неё тонкой струйкой из узкой каменной щели. Такой вкусной воды Анна не пила никогда в жизни — ни до, ни после. Напившись ледяной влаги вместе с лесным мусором, она умыла лицо и шею и, зажмурившись, позволила себе пару секунд ни о чём не думать.
— Машуль, давай посидим ещё немного. И правда, ноги гудят, — осторожно предложила Анна, прекрасно понимая, что чем дольше они будут отдыхать, тем тяжелее будет снова подниматься и идти в неизвестность.
Уходить от благословенного родничка не хотелось. Едва слышное журчание, похожее на шёпот, ласкало слух и странно успокаивало. Анна умыла Машу, намочила платки, положила их себе и дочери на лбы и, прижав девочку к боку, вновь прислонилась к сосне.
— Ну, мам, мне неудобно. Я никуда не денусь, честно, — проворчала Маша, выкручиваясь. — Мне бы поесть чего.
Девочка безжалостно возвращала Анну к реальности — к голоду, жажде и её материнским обязанностям.
— Вот всё, что у нас осталось, — Анна достала из сумки шоколадку и небольшое яблоко.
Маша, увидев «обед», радостно захлопала глазами, уселась на поваленный ствол и принялась расправляться с упаковкой. Анна, наблюдая за дочерью из‑под опущенных ресниц, снова ощутила, как лесная тишина и покой чуть‑чуть отпускают внутреннюю хватку.
И вдруг в этой тишине она услышала резкий мужской голос — так отчётливо, будто кто‑то наклонился к самому уху. От неожиданности Анну словно ударило током.
— Ребёнка ты не получишь. Я сделаю так, что ты больше никогда к дочери даже подойти не сможешь, ясно? Ты, видимо, забыла, кто ты и кто я. Моя дочь останется здесь, со мной, а ты можешь убираться на все четыре стороны. —
Эти слова, прозвучавшие когда‑то и сейчас всплывшие из памяти, привели её в чувство быстрее любого ушата ледяной воды.
«Надо идти, пока светло, — резко подумала Анна. — Надо найти хоть какое‑то жильё, людей. Спрятаться от него. От человека, который действительно может забрать у меня самое дорогое — Машку».
Она до мелочей помнила, как стояла перед этим человеком — своим мужем. Владимир, высокий, крепкий, красивый — как принято говорить, «успешный у женщин», — наливал себе в стакан какой‑то напиток. Хмурился, упрямо сжимал губы и, бросив на Анну взгляд, чуть прищурился. Эту его манеру смотреть пристально, не мигая, люди знали и откровенно побаивались.
От этого взгляда становилось до невозможности неуютно, хотелось только одного — поскорее выскользнуть из‑под него, даже ценой уступки или отказа от собственного решения. Тогда Анна собралась и всё‑таки ответила ему тем же, встретив взгляд.
«Красив, чего уж там, — с какой‑то горькой досадой подумала она тогда. — Бесполезно это отрицать».
Пропорциональное лицо с классическими чертами, чистая, почти девичья кожа, которой позавидовала бы любая молодая женщина. Серые глаза, прямые тёмные брови, густые волосы. Он по какой‑то старомодной, но удивительно ему идущей привычке не стриг их под машинку и зачёсывал назад. В таком виде он напоминал киногероя из романтических фильмов середины прошлого века.
Правда, в отличие от экранных красавцев, Владимир почти никогда не улыбался, по крайней мере на людях. Может, поэтому его привлекательность казалась жёсткой, напряжённой, чуть высокомерной. Он походил на крупного хищного зверя, который по великому одолжению терпит рядом всю мелкую лесную живность и изредка позволяет ей любоваться собой.
Фигура соответствовала лицу. От природы стройный и сухощавый, он много времени отдавал поддержанию формы: бег по утрам, бассейн несколько раз в неделю, правильное питание, от которого Анну иногда буквально подбрасывало. В награду к сорока годам Владимир мог дать фору многим юнцам: абсолютно здоровый, в прекрасной физической форме.
В общем, Владимир Игоревич Зимин был почти физическим совершенством и потому в любом обществе неизменно оказывался в центре внимания. Впрочем, даже если бы он был кривоногим и лопоухим, интерес к нему едва ли заметно ослаб. Дело было не только во внешности. Он был ещё и очень богат. Для него мало что было невозможным — в том числе и по отношению к Анне и Маше.
Подгоняемая этим воспоминанием, Анна какое‑то время шла почти бегом по бесконечной лесной дороге. Та словно насмехалась: убегала вперёд, пряталась за стволами и снова появлялась в нескольких шагах, теряясь вдалеке. Маша, отдохнувшая у родника и подкрепившаяся шоколадом, весело припрыгивала рядом.
«Но надолго ли её хватит? — мрачно думала Анна. — И сама я уже еле ноги волочу».
Мысль о том, что через пару часов начнёт темнеть, она старалась даже не формулировать. Оставаться в лесу на ночь ей казалось не просто страшным — немыслимым. При одном этом слове сердце сжималось не от обычного страха, а от настоящего, животного ужаса.
Днём бор, залитый солнечным светом, отражавшимся в янтарной коре сосен, казался приветливым другом и идеальным местом для прогулки. Но стоило представить, как сгущаются сумерки, как всё менялось. Яркая колоннада стволов превращалась в глухой, непроглядный, враждебный мрак, где в каждом углу мерещится опасность.
Очертания предметов расплывутся, станут зловещими, а потом и вовсе исчезнут, чтобы в какую‑то секунду вдруг шагнуть навстречу. То, что днём было обычными ветками, обернётся узловатыми лапами, которые цепляются за одежду. Каждый куст станет пугающе шевелящейся тенью, и испуганный взгляд будет шарить по сторонам, выискивая среди стволов две светящиеся точки.
А все эти шорохи, скрипы, поскрипывания, свисты — да от них легко можно сойти с ума.
Беда Анны была в богатом воображении. Совершенно городской человек, родившийся и проживший всю жизнь среди фонарей, машин и освещённых улиц, она, стоило ей выбраться за пределы города, попадала полностью во власть своих страхов. Однажды, гостя в деревне, она ночевала в доме без удобств. Под утро, выполняя вчерашние хозяйкины инструкции, пошла по тропинке — робко оглядываясь и прислушиваясь. И вдруг сбоку, в темноте, вспыхнули два огонька.
Как она домчалась до двери, Анна не помнила. О том, чтобы выйти второй раз, речи не было. Она просидела до утра, мучаясь и терпя, пока не проснулась подруга.
— Ой, Анька, ну ты и дурында, — захлёбываясь смехом, сказала та. — Это ж кошка была.
Это случилось в деревне, где вокруг стояли дома, а в них, пусть и спали, но были люди. И всё равно Анна до сих пор помнила, как сердце ухнуло и замерло, а спина в один миг покрылась ледяным потом.
«Что же будет со мной в настоящем лесу, среди реальных опасностей, если темнота накроет нас здесь?» — подумала она и невольно ускорила шаг.
И что это за странный лес такой, у которого нет ни конца ни края? По нему, кажется, никто не ходит и не ездит, хотя вот же — перед ними вполне настоящая дорога.
Эти мысли, несмотря на усталость, толкали Анну вперёд. Она всё чаще тревожно вскидывала голову. Июльский день ещё держался, но уже клонялся к закату. Солнечные столбы, которые ещё недавно вставали то тут, то там на их пути, исчезли. Лес заливал мягкий, рассеянный свет, который неумолимо тускнел.
— Мам, я устала, — наконец всхлипнула Маша, начав спотыкаться.
Требовать от маленькой девочки, и так героически проведшей на ногах весь день, чтобы она продолжала почти бежать по лесной дороге, было бы жестоко и бессмысленно.
— Мам, а куда мы идём? — видимо, нагулявшись, ребёнок решил разобраться.
— Идём, Маш, идём. Скоро придём… надеюсь, — пробормотала Анна.
— А нас там папа будет ждать? — не унималась девочка.
— Папа?.. — Анна сглотнула. — Папа… нет. Папа… Мы потом с ним встретимся.
Она вдруг поймала себя на странной благодарности к надвигавшимся сумеркам: если бы не они, как бы она объяснила Маше слёзы и растерянность, которые уже невозможно было спрятать с лица.
продолжение