Глава 28. Генуэзская крепость
Когда началось землетрясение, Лёка не спала.
Дело в том, что они с Васей самозабвенно ругались в своем номере.
– Бегаешь за ним, как идиотка, смотришь на него телячьими глазами, – злился Вася.
– Ну и бегаю, а ты мне кто, муж? – задорно отвечала Лёка. – Я тебе ничего не должна!
Они обменялись не только этими, но и куда более несдержанными фразами, а потом вдруг грохот, и все трясется, свет гаснет и – добро пожаловать в светопреставление.
– Что происходит? – кричала Лёка, совершенно растерявшись. – Что нам делать?
– Отсидимся тут, – сказал Вася. – Все скоро кончится…
Но ничего не кончалось, толчки следовали один за другим.
– Паника, – комментировал Вася, глядя в окно. – Какая глупость! Ведь они же только передавят друг друга…
В этот момент с потолка рухнул пласт штукатурки, и Лёка решила, что с нее хватит Васи и его резонерства. Она затолкала в сумочку самое ценное и метнулась к двери.
В голове ее крутились какие-то обрывки сведений, полученных во время учений: что если, допустим, химическая война, то надо надевать противогаз, а если землетрясение… постойте-ка… Что-то суровый неулыбчивый лектор говорил по поводу землетрясений. Но, как назло, она все забыла.
А, вот! Немедленно покинуть здание, выйти на открытое пространство…
– Андрей! – Она стала отчаянно стучать в дверь Еремина кулаком. – Андрей, землетрясение! Спасайтесь!
Кто-то кашлянул у нее за спиной. Она обернулась: перед ней стоял Еремин, в костюме, весь собранный – во всех смыслах слова – и даже с небольшим чемоданчиком в руке.
– Все уже покинули свои номера, – сказал он так спокойно, как будто стены вокруг них не дрожали и пол под ногами не ходил ходуном. – Я хотел идти вас искать.
Лёка бросилась ему на шею и расплакалась.
Голлербах и Мельников вывели из гостиницы режиссера, который все еще не мог передвигаться самостоятельно. Тася вывела Марусю и, поручив ей «присмотреть за папой», стала бегать за чемоданами.
Винтер кричал, чтобы она образумилась и успокоилась, но как раз успокаиваться Тася не желала. Мельников пошел помочь ей с чемоданами и был ушиблен упавшим камнем.
Сценарист уверял, что пострадал не сильно, но все заметили, что он держится за спину.
Мало-помалу вокруг режиссера собрались почти все члены съемочной группы, которые жили в гостинице. Шепотом из уста в уста передавали, будто галантный Нольде сбежал из постели очередной любовницы, едва натянув подштанники и бросив даму на произвол судьбы, а любитель порнографических открыток Светляков, напротив, помог выбраться целой семье, выбив дверь.
Также от окружающих не укрылось, что Лёка держится вблизи от Еремина, в то время как Вася с независимым видом стоит поодаль.
Затем Тася заметила машину с Кешей и отважно бросилась на перехват.
Пристроившись на каком-то обломке, Матвей Семенович вяло наблюдал за перепалкой жены режиссера с Опалиным и Кешей. Пестрый попугай сидел на плече уполномоченного, который выглядел, как заправский пиратский капитан.
Машина уехала, Тася, плача, вернулась к мужу, бессвязно жалуясь на «мерзавца репортера» и «подлеца шофера», которые ее обидели.
– Я так хотела, чтобы мы уехали! Смотри: все, кто может, бегут… Разве ты не понимаешь, что происходит? Крым проваливается под воду! Он превратится в остров и утонет! Мы погибнем здесь!
Она зарыдала, стала рвать на себе волосы, у нее появились признаки буйства.
Володя не без труда нашел доктора, и тот дал жене режиссера успокоительное, но она тотчас же стала вертеть головой и яростно отплевываться.
– Не хочу! Вы меня травите!
Она попыталась наброситься на врача. Володя и Светляков кинулись к Тасе, схватили ее за руки, но она начала выть и вырываться. Не выдержав, Матвей Семенович встал и пересел подальше, чтобы не видеть этого.
– В конце концов, у меня тоже нервы, – негромко сообщил он попугаю, – однако же я не схожу с ума!
– Матвей Семенович, – дрожащим голосом обратилась к нему Лёка, – как вы думаете, когда все это кончится?
– Когда-нибудь, – уверенно ответил Кауфман. – Непременно! А как же иначе? Все на свете кончается, надо только потерпеть.
Пока киношники обсуждали положение, в котором оказались, в другой части Ялты Валя Дружиловская закончила перетаскивать из частично разрушенного дома нехитрый семейный скарб.
Бабушка, родители и пятеро братьев и сестер помогали ей. В конце улицы горел дом, освещая ночь, как диковинный факел.
Не чувствуя под собой ног от усталости, Валя присела отдохнуть на груду вещей, и тут возле нее резко затормозила черная машина.
Рядом с шофером стоял Сергей Беляев, и что-то такое было в его взгляде, что храбрая обычно Валя затрепетала.
– Тебя… тебя выпустили? – проговорила она с усилием.
– Я сам себя выпустил, – усмехнулся Сергей. – Представляешь, стена камеры рухнула. Ну как упускать такой случай?
Валя поглядела на лица людей, которые сидели с ним в машине, и ей стало не по себе. Каторжные рожи, сказала бы ее старомодная бабушка. Бандит на бандите.
– Так ты… Ты и правда…
– Давай залезай, – сказал Сергей, он же Сеня Царь, протягивая ей руку.
Валя дрогнула.
– Нет. – Она мотнула головой. – Я с тобой не поеду.
– Не поедешь?
Тут только она разглядела у него за поясом револьвер, и то, как легко и привычно лжефотограф взялся за оружие, развеяло ее последние сомнения.
– Я никуда с тобой не поеду, – огрызнулась Валя, – можешь меня убить! Не поеду, и точка!
Ее собеседник скользнул взглядом по ее лицу, уловил, как дрожат ее губы, и негромко, оскорбительно рассмеялся.
– Очень надо… Дура! Живи со своими жалкими стишками и мечтой о принце, который никогда не придет…
Его спутники засвистели, заулюлюкали, и машина, развернувшись, скрылась в ночи. Валя вся разом как-то обмякла и стала вытирать проступивший на лбу пот.
– Кто это был? – крикнула мать, которая пересчитывала и перекладывала уцелевшую фарфоровую посуду, не обращая внимания ни на землетрясение, ни на горевший неподалеку дом.
– А?
– С кем ты только что говорила?
– Так, – ответила Валя, закусив губу. – Ни с кем… – Ее всю еще трясло после недавней беседы.
…Опалин помогал переносить койки с детьми, вышибал заклинившие двери и порой успевал на ходу сочинить для очередного маленького слушателя какое-то подобие сказки.
Выдумывать он не умел, и оттого получалось или странно, или нелепо, но само его присутствие действовало на людей успокаивающе.
Когда стало ясно, что все пациенты покинули здание и находятся в относительной безопасности, он просто повалился на землю и обхватил руками колени.
К нему подошел Стабровский и молча протянул раскрытый портсигар.
Это было, в общем, признаком уважения, потому что доктор слыл человеком с характером и с кем попало папиросами не делился.
Опалин поглядел на Андрея Витольдовича, взял две папиросы и сунул в карман.
– Что-то сейчас не хочется курить… Я потом.
– В городе сильные разрушения? – спросил доктор своим глуховатым, невыразительным голосом.
– Боюсь, что да. Думаю, весь южный берег…
Он не закончил фразу, вспомнив еще об одном месте, где могла понадобиться его помощь.
– Кеша! Как, по-твоему, мы сумеем сейчас проехать в Гурзуф? К Броверманам?
– Если шоссе не завалено, – ответил шофер из темноты.
– Я вам больше не нужен? – спросил Опалин у доктора, поднимаясь на ноги. – Тогда я пойду, попрощаюсь с товарищем.
Он нашел Селиванова в группе больных, которые пережидали стихийное бедствие в саду возле туберкулезного санатория.
– Кажется, землетрясение слабеет, – сказал комбриг и закашлялся.
– Вася, слушай, – начал Опалин, – мне тут надо… В общем, я должен кое-кого навестить и проверить, как они.
Селиванов поглядел на его лицо, понял, что отговаривать Ивана бесполезно, и сказал:
– Ну, езжай… Если что, возвращайся. – Он вздохнул и все-таки решился: – До утра подождать не хочешь?
– Не хочу, – честно ответил Опалин. – Там в доме только калека и старая женщина. И… в общем, я за них беспокоюсь.
– Да? Ну…
Больше ничего Селиванов придумать не мог.
– Я завтра вернусь, – пообещал Иван, поворачиваясь, – и все тебе расскажу.
Он махнул на прощание рукой и удалился быстрым шагом, насколько позволяло сравнительное затишье между двумя толчками.
Кеша сел в машину, «Изотта» стала подавать назад и наконец выбралась на шоссе.
Увы, до Мертвой долины они не доехали – мотор стал глохнуть.
Кеша вылез, покопался в нем, что-то поправил, и дело вроде бы наладилось, но через несколько километров машина стала.
– Сколько от нас до Броверманов? – спросил Опалин.
– Версты три осталось.
– Дойду пешком. – Иван вылез из машины. – Когда вернусь, обсудим, что делать. Опять придется на помощь звать, как в прошлый раз… Ты уж извини, что я тебя втянул во все это.
– Подожди, я тебе дам фонарь, – сказал Кеша, залезая в багажник.
– А ты как же?
– У меня запасной есть. Если что, включу фары. Держи…
Опалин забрал фонарь и ушел, а шофер присел на капот, сунул в рот папиросу и стал искать спички.
Земля снова задрожала, Максимов выронил коробок и, чертыхнувшись, наклонился за ним.
– А, чтоб тебя…
Иван стрелой летел через ночь. Он не думал об усталости и очень мало – о землетрясении, которое то затухало, то усиливалось.
Его звало чувство долга, то самое, которое побуждало его спасать Варвару Дмитриевну, выносить из санатория больных детей и ни за что никогда не требовать награды.
Стихийное бедствие, обрушившееся на эти края, стало для него кем-то вроде личного врага, с которым он обязан был сражаться. Но тут земля вновь пришла в движение, и Опалину пришлось сбавить шаг.
Издали он увидел в окнах дачи желтоватый огонек керосиновой лампы и обрадовался.
«Значит, с ними все в порядке… Да, дом, кажется, почти не пострадал. Трещины… ну, по сравнению с тем, что я видел сегодня, это пустяки…»
– Вера Ильинична! – крикнул он. – Вера Ильинична, это Опалин, я был у вас в гостях недавно! Вы целы? Отзовитесь!
Ни звука. А что, если хозяева лежат внутри, придавленные упавшими частями дома, и даже не могут позвать на помощь?
Он вновь осмотрел дом, чтобы убедиться, что тот не обрушится ему на голову, и, решившись, шагнул на крыльцо.
Дверь слегка перекосилась в пазах, и он открыл ее с трудом.
– Вера Ильинична! Иван Ильич!
Внезапно Иван услышал жалобный писк, посветил фонарем в том направлении и увидел уже знакомую ему лохматую собаку, которая лежала на полу, скребя когтями пол.
Пес был ранен, но прежде, чем Опалин шагнул к нему, кто-то сзади ткнул дулом ему под ребра, а другой человек ловко выхватил фонарь у него из рук.
– Тихо, тихо, – шепнул первый, отбирая у Ивана «браунинг».
– Надо же, какие гости, – объявил Сергей Беляев, он же Сеня Царь, выходя с керосиновой лампой из соседней комнаты. – Ну как там «Красный Крым»? – Он оскалился и ударил Опалина под дых, отчего тот согнулся надвое, ловя воздух ртом.
– Московский угрозыск, ну надо же, – продолжал Сеня с насмешкой. – Много я вашего брата перевидал, но московские мне раньше не попадались… Обыскать его, – велел он подельникам. – Руки держи так, чтобы мои ребята их видели…
– Что с собакой? – спросил Опалин, откашлявшись.
Бандит, который отобрал у него фонарь, засмеялся и покрутил головой.
– Мы тебя щас пришьем, а ты о собаке волнуешься? – прогнусил он.
– Собака сдохла, – сказал Сеня, равнодушно покосившись на умирающего пса. – От старости. Разве не видно?
Его подельники загоготали.
– Где хозяева? – допытывался Опалин.
Пол задрожал под ногами, но вовсе не из-за этого Иван переменился в лице.
Бандит, который его обыскивал, отнял у него не только кошелек с мелочью и папиросы, но и кое-что еще, туго завернутое в простой платок.
Тот, который принадлежал Нине Фердинандовне, Опалин еще раньше позаботился уничтожить.
– Ведите его в крепость, – сказал Сеня своим подельникам. – Там поговорим.
Опалин покосился на бандита с отрезанной мочкой уха, который отобрал у него «Алмазную гору», но, к счастью, тот не стал разворачивать платок, а небрежно сунул его в карман вместе с остальной собственностью Ивана.
– Шагай, – буркнул бандит, который держал Опалина на мушке.
Сеня Царь, трое бандитов и их пленник вышли из дома и направились к руинам генуэзской крепости.
«Почему они не убили меня в доме? – думал Иван. – И куда пропали хозяева?»
Ответ на последний вопрос напрашивался сам собой – вероятно, Вера Ильинична и ее брат лежали, застреленные, в одной из комнат.
Может быть, в той самой, из которой появился Сеня Царь.
– Кто идет? – прозвенел высокий мальчишеский голос.
Свет фонаря выхватил из темноты руины крепости, черный неподвижный автомобиль и на земле возле серой стены – две сидящие фигуры, у одной из которых не было ног.
Вера Ильинична была бледна, как смерть, но ее глаза сверкали, как маленькие синие солнца. У ее брата на скуле виднелся синяк, а в углу рта запеклась кровь.
Судя по всему, он пытался сопротивляться, когда появились бандиты.
Напротив пленников стоял и поигрывал револьвером сопляк, которого Опалин сразу же узнал. Это он трижды стрелял в Ивана однажды ночью.
– Ну вот и ответ на твой вопрос, – с подозрительной благожелательностью промолвил Сеня Царь. – Как видишь, старушенция и ее калека-братец целы и невредимы. Вообще, ничто не мешает им жить долго и счастливо, если ты согласишься кое-что для меня сделать.
– Что именно? – спросил Опалин, понимая, что от него требуется ответная реплика, и чувствуя, как от ненависти заполыхали щеки.
– Я хочу, – проговорил Сеня Царь ровным голосом, – чтобы ты нашел для меня «Алмазную гору» и того сукина сына, который ее увел. Взамен ты получишь этих милых старичков, а кроме того…
– Что значит увел? – вырвалось у Ивана.
Сеня Царь вздохнул. Это вроде бы был тот же самый человек, которого Опалин много раз наблюдал прежде на съемочной площадке и вне ее, но теперь с ним что-то произошло. С него словно спала маска, и то, что она обнажила, внушало страх.
– Это долгая история, – заговорил главарь, потирая висок, и усмехнулся. – Вообще начать, конечно, надо с того, что однажды меня хотели расстрелять. Нет: однажды я родился, и уже потом меня захотели расстрелять, но, на мое счастье, передумали. В общем, то, се, амнистия, вышел я на свободу, и так, знаешь, вдруг захотелось мне стать честным человеком, что прямо сил нет.
Бандиты загоготали.
Тот, который был без мочки уха, по-хозяйски достал папиросы Опалина и предложил их всем желающим.
Сопляк по-прежнему играл револьвером, недобро косясь то на сидящих возле стены, то на мрачного Ивана.
– Короче, – продолжал Сеня Царь, – сменил я личность, перебрался в Ялту и стал трудиться на благо родины. А потом, когда для съемок ремонтировали один домишко в окрестностях, нашли там рухлядь. Ну сущие пустяки, фунта полтора золотишка и камушков. И прибрала их к рукам одна актрисулька. Что за диво, думаю я, она и так красивая женщина, зачем ей столько украшений? Вот я знаю, что с ними делать, со мной им будет гораздо лучше. И стал я разрабатывать план, как пробраться в дом и избавить бедную женщину от всех этих нетрудовых излишков.
– Вспомнил слухи о потайном ходе и стал думать, кто мог его построить, – в тон ему проговорил Опалин.
– Нет. Сначала я стал собирать людей. Потом мы вышли на архитектора. Чертеж хода мы получили, но за то время, пока им никто не пользовался, своды кое-где обрушились. Пришлось заняться починкой, а мои люди, знаешь ли, не строители и не каменщики. Потом архитектор захотел слишком много денег, и пришлось от него избавиться. И вот, наконец, когда все было готово, мы пробрались в дом – и что же я вижу? Три трупа и пустой ларец.
Опалин вытаращил глаза.
– То есть тебя кто-то опередил?
– В точку, Ваня. Обошел на повороте. Что самое интересное – я совершенно точно знаю, что он пришел по тому же ходу, что и мы, убил собак сторожа, грохнул троих баб, забрал цацки и скрылся. А я ведь, Ваня, хотел обойтись без кровопролития. Скажи, что бы ты подумал, если бы оказался в моем положении?
Глава 29. Алмазная гора
– Куда выходит потайной ход? – спросил Опалин.
– В беседку. Если не знать, то нипочем не догадаешься.
– А где расположен вход?
– Не скажу. Но это версты полторы от «Баронской дачи».
– Да, удобно, – пробормотал Опалин, поразмыслив. – Кто-то еще знал о ходе и использовал его.
– Умник, а? – произнес Сеня с непередаваемой интонацией. – Я сразу смекнул, что ты умник. А кто у нас знал о ходе? Семья архитектора, – он кивнул на Веру Ильиничну и Ивана Ильича, – мои люди и все, кому они могли проболтаться. Скажешь, нерешаемая задача? Скажешь, слишком много народу? Ну так я тебе скажу кое-что еще. Шкурой чую, в этом деле замешан кто-то из съемочной группы. Не зря ведь у болвана Абрикосова пропал ствол. Так что твоя задача упрощается.
– Моя задача?
– Именно, Ваня. Ты найдешь того, кто свистнул цацки, и возвращаешь то, что он у меня украл, а я отпускаю твоих друзей. У тебя есть… ну, допустим, сутки.
– Ты спятил?
– Вовсе нет. Понимаешь, время поджимает. Я не очень вежливо ответил Парамонову на его гостеприимство.
– Сколько человек ты убил, когда бежал?
– Троих. Может быть, четверых.
– И поэтому я должен поторопиться? А если тот, кто убил Гриневскую, уже избавился от украшений?
– То есть как?
– Обыкновенно. Распилил, не знаю, закопал в песок…
– Ну так пусть выкопает. А если будет морочить тебе голову и говорить, что ничего у него нет, ты не стесняйся, приводи его ко мне. У нас он все вспомнит, даже то, что было за сто лет до его рождения.
Гнусавый бандит, слушая своего главаря, все больше хмурился.
Наконец он не выдержал.
– Слышь, Царь, я чего-то не понял… Это что – мы его отпустим, что ли? Так он первым делом к Парамонову побежит…
– Ну мы тоже умеем бегать, – хмыкнул Сеня. – Можем, к примеру, до туберкулезного санатория добежать, где его приятель лечится. Неприятно будет, если ему глотку вдруг перережут, а? Или еще: есть у тебя хозяйка, премилая старушенция. Ну скверно же выйдет, если ее вдруг кто-нибудь топором зарубит.
– Или застрелит, – хихикнул сопляк, играя револьвером.
В свое время он явно насмотрелся фильмов про ковбоев.
– Могут и застрелить, – благодушно согласился Царь. – Ну вот ты меня обманешь, а ее вдруг застрелят. Случайно. Я, конечно, не хочу тебя пугать, но с людьми, которые со мной плохо обращались, вечно выходили всякие неприятности. Помню, сдала меня одна милая девушка, так потом вместе с домом своим сгорела. Печально, но что ж поделаешь? С огнем надо быть осторожнее.
– Я могу поговорить с ними? – спросил Опалин, кивая на сидящих возле стены.
– Попробуй, – уронил Сеня. – Только без глупостей. Ты один, а нас пятеро.
Он кивнул сопляку, и тот тотчас же подошел и стал возле Опалина.
– Иван Ильич… – начал Иван. – Мне очень жаль.
– Вы ни в чем не виноваты, – тотчас же ответил его собеседник.
– Вера Ильинична, как вы?
– Не беспокойтесь обо мне, Ваня. Не надо, – проговорила старая дама с нажимом, явно вкладывая в свои слова какой-то тайный смысл.
– Я сделаю все, что смогу, – пробормотал Опалин.
Бандит с отрезанной мочкой уха докурил папиросу и полез в карман за новой. Он вытащил платок Опалина, в который было завернуто что-то тяжелое, и, удивленно взвесив его на руке, стал разворачивать ткань.
– Это плохая идея, Иван Григорьевич, – сказал пленник.
– Нет, это хорошая идея. Вы угощали меня сигарами, а я брошу вас на произвол судьбы? Не будет этого.
– Ваня, – после паузы проговорила Вера Ильинична, косясь на сопляка, – нельзя играть по правилам, которые вам навязывают бесчестные люди. Никогда.
– Слышь, Царь, нас тут назвали бесчестными людьми, – громко доложил сопляк, поворачивая голову в сторону главаря.
– Царь! – возбужденно закричал бандит с отрезанной мочкой уха. – Ты посмотри, что у него при себе было! Нет, ну ты посмотри, а? Недооценил ты его! Говорил – он честный, он дурачок… Глянь, что этот честный дурачок в кармане таскал!
Бандиты столпились вокруг говорящего, таращась на сверкающее украшение, которое тот держал на весу, поворачивая в разные стороны.
Сеня Царь метнул на Опалина такой взгляд, словно столкнулся с равным себе по силе мерзавцем, и нервно дернул головой.
– Да, Ваня, – начал Царь с кривой усмешкой, – ты, конечно…
Договорить он не успел, потому что из-за противоположной стены крепости неожиданно поднялась фигура и открыла огонь.
Тах! Тах! Тах!
И еще столько же раз, и еще…
Опалин бросился на землю, прикрывая рукой голову, но стрелявший целился в совсем другую сторону и времени даром не терял. Отгремели последние выстрелы, и теперь было только слышно, как глухо ворчит земля.
– Вера Ильинична! – крикнул стрелявший.
– Я в порядке, – поспешно ответила старая дама.
– Иван Ильич?
– Все хорошо, благодарю вас.
– Ваня!
Опалин не ответил.
– Ваня, ты ранен? – встревожился шофер, подходя ближе.
– Нет, просто… черт его знает… устал.
Без особой охоты Иван поднялся на ноги.
«Выстрелит или не выстрелит?» – думал он, глядя на своего собеседника.
– Откуда оружие? – не удержался Опалин, показывая на пистолет в руке Кеши.
– Откуда? Да я везде с ним хожу.
Из всех возможных ответов шофер выбрал самый уклончивый.
Иван нахмурился.
Кеша понял, что вид пистолета нервирует Опалина, и убрал оружие.
– За мной, значит, пошел? – спросил Иван, испытующе глядя на своего собеседника.
– Угу. Я, понимаешь, стал закуривать, спички уронил… вижу – свежие следы шин. Какая-то машина недавно проезжала. Кто там кататься будет во время землетрясения? Как-то мне это подозрительно показалось. В общем, я пошел за тобой. Но ты здорово меня опередил…
– А-а, – неопределенно протянул Опалин. – Ну молодец.
Он забрал свой «браунинг», который у него отняли бандиты, и подобрал «Алмазную гору», которая лишь слегка запылилась от падения.
Вера Ильинична молча переглядывалась со своим братом.
– Где так стрелять-то научился? – наконец спросил Иван.
– Я на войне был.
– А я думал, тебя там убили, товарищ барон. – Опалин прислонился к капоту машины, чтобы держать в поле зрения и непредсказуемого «Кешу Максимова», и Веру Ильиничну, и ее брата. – Ты же Розен, верно? Александр Розен.
Его собеседник усмехнулся и почесал щеку.
– Как узнал?
– Да по портретам догадался. У тебя иногда выражение – один в один как у твоей матери. А если у портрета твоего отца убрать усы, сходство сразу бросается в глаза. И я был не первый, кто понял, кто ты такой. Но тот человек выбрал себе неподходящего собеседника, который решил, что речь идет о Царе. – Опалин вздохнул. – Окончательно я убедился, что прав, когда вспомнил кое-какие слова, которые ты употребляешь. Говоришь «горничная», а не «домработница», это вроде мелочь, но сразу понятно, что ты не отсюда… На пароходе приплыл?
– Ну да.
– Зачем?
– Моя сестра болеет, нужны деньги на операцию… и вообще… А мать незадолго до смерти спрятала где-то в доме свои драгоценности. Но она умерла и не успела нам сказать, где именно.
– И ты хотел их найти?
– Хотел.
– И что?
– Да ничего. Я с трудом отыскал потайной ход, но там все было завалено. А в самом доме жили сторожа, потому что его сначала хотели передать под санаторий. В общем, не получилось у меня туда пробраться… а потом Винтер вбил себе в голову, что будет там снимать. И я решил остаться и посмотреть, не удастся ли позже найти тайник. Но его обнаружили при ремонте, и украшениями завладела Гриневская. Видеть ее в драгоценностях моей матери было не слишком… приятно, но я ее не убивал.
– Знаю, – сказал Опалин и повернулся к Вере Ильиничне. – Вы ведь сразу его узнали, когда я его к вам привел? Даже таз выронили. И потом он будто бы помогал вам с посудой, хотя за это время можно было перемыть… не знаю… все тарелки в Гурзуфе…
– Нам было о чем поговорить, поверьте, – сказала Вера Ильинична сдержанно. – И что обсудить.
– Меня, например?
– В том числе.
– Можно спросить? – вмешался Иван Ильич. – Ваня, что вы собираетесь предпринять?
Но Опалин не успел ответить, потому что Кеша неожиданно выхватил пистолет и выстрелил.
Выстрелил в Сеню Царя, который, приподнявшись на локте, целился в Ивана.
Вера Ильинична испуганно вскрикнула.
– Уберите оружие, барон, – буркнул Опалин. – Вы пугаете дам.
– Ваня. – Светлые глаза сверкнули. – Не надо со мной так говорить.
– А как с тобой говорить? Запутался я. Недавно вон детей больных из здания выносил – нормальным человеком казался. А сейчас, – Опалин покосился на трупы бандитов, – пятерых застрелил, а ведешь себя так, словно ничего не случилось.
– По-твоему, я должен о них сожалеть?
– Теперь, когда они никому больше не могут навредить? – усмехнулся Иван. – Почему бы и нет?
– Шутишь? – настороженно спросил его собеседник.
– Шучу. – Опалин вздохнул. – Как твою сестру-то зовут?
– Наталья.
– И где вы с ней живете?
– В Париже.
– Хороший город, наверное. Ты туда вернешься?
– Вернусь. Я уже несколько раз собирался обратно, да все откладывал.
– Почему?
– Наверное, потому, что здесь мои корни. И что бы ни случилось, этого уже не изменить.
Опалин поглядел на лицо барона, залез в карман, достал «Алмазную гору» и, в последний раз полюбовавшись на блеск драгоценных камней и переливы опалов и жемчугов, протянул украшение своему собеседнику.
– На, держи. Раз это твое, то пусть у тебя и останется.
– Ваня, – проговорила Вера Ильинична, волнуясь, – я так и знала… Я всегда думала, что вы настоящий человек.
– Да ладно вам. – Опалин махнул рукой. Отделавшись от драгоценности, которая его тяготила, он неожиданно почувствовал странное облегчение. – Вы меня только раз в жизни видели. Странно после одной встречи делать такие выводы…
– Я могу что-нибудь сделать для вас… для тебя? – спросил барон после паузы, спрятав украшение.
– Конечно, – ответил Опалин. – Я думаю, эту колымагу, – он кивнул на бандитский автомобиль, – придется завести. И потом все мы разъедемся кто куда… кто в Париж, а кто в Москву. Вера Ильинична, садитесь… Иван Ильич, давайте я перенесу вас в машину. Надо же, уже светает… И земля, кажется, почти перестала дрожать.
Захлопали дверцы, заурчал мотор.
Четверо уцелевших двинулись навстречу новому дню.
Глава 30. Слишком много неизвестных
На следующий день Опалин, как и обещал, навестил Васю Селиванова в санатории.
Подземные толчки не прекращались, и хотя их сила значительно ослабла, мало кто из приезжих рисковал оставаться в Ялте. Люди бежали в Севастополь, в Симферополь, осаждали поезда, платили колоссальные деньги частным перевозчикам.
В разрушенной на две трети Ялте оставались только коренные жители да продолжали осыпаться стены и разваливаться дома. Оживленная прежде набережная с множеством магазинчиков, кондитерских, кафе вымерла и стала скучной, как в каком-нибудь ненастном феврале.
– Ну а у вас тут как? – спросил Иван.
– Здание вроде устояло, – сказал больной. – Приедет комиссия, будет его проверять. В стенах трещины, придется их укреплять. Да кое-где попадала штукатурка.
– А у нас крыша улетела. Но обещают восстановить до того, как наступят холода. Люди в городе не унывают, сколачивают шалаши из досок, некоторые даже на время приспособили старые бочки для жилья.
– Ты нашел вчера своих знакомых? – спросил Селиванов. – У них все в порядке?
– Да. Просто… ну… переволновались во время землетрясения.
– Я слышал, Беляев сбежал. Зря Парамонов его упустил. Ему этого не простят.
– Почему?
– Ну как? Это же Беляев убил Гриневскую.
Опалин молчал.
– У тебя есть какие-то свои соображения? – с любопытством спросил больной.
– Понимаешь, – начал Иван, – на самом деле у меня ничего нет. Но…
– Но?
– Так, чепуха. Интуиция. Догадки. То, что к делу не подошьешь.
– Ну и что? Мы сейчас не на работе. Хочешь что-то сказать, я тебя слушаю.
– Я думаю, что все произошло из-за одного человека. Назовем его… ну, например, Андрей.
– Так, так.
– И этот Андрей очень хотел избавиться от своей невесты. А может быть, не от невесты, а от ее мамаши. А может быть, от обеих разом.
– Ну хочешь избавиться от невесты – не женись, – протянул Селиванов с сомнением. – Зачем убивать-то?
– Не знаю. В этом и проблема. Но ему для чего-то нужно было их убить. Должно быть, он ломал голову, как бы ему все устроить так, чтобы на него никто даже не подумал. Потому что – ну сам понимаешь – убивают молодую женщину, мы тут же проверяем, с кем она была связана. И хоп – молодчик сразу под подозрением.
– И что же он в конце концов придумал?
– Нечто гениальное. Он убил третью женщину и украл драгоценности немыслимой ценности, чтобы все решили, что причиной являются именно они. А невесту и ее мать он убил как ненужных свидетелей этого преступления. Ясно, да? На самом деле целью были мать и невеста, а Гриневская… Гриневская была нужна, чтобы отвлечь от них внимание. Понимаешь, когда убивают фигуру такого масштаба…
– Никто не поверит, что дело вовсе не в ней. И как же Андрей проник в дом?
– Через потайной ход. Он частично обнажился во время вчерашнего землетрясения, так что Парамонов убедился, что я был прав. Ход действительно существовал, и убийца им воспользовался.
– Хорошо, а откуда Андрей о нем знал?
– Понятия не имею. Может быть, заметил, как кое-кто из членов съемочной группы залезает туда, и заинтересовался.
– Шатко, но допустим. Оружие он взял прямо со съемок?
– Да.
– И за здорово живешь застрелил трех человек, потому что ему просто не хотелось жениться?
– Ну… да.
– А украшения? Что стало с ними?
– Думаю, он их выбросил, чтобы ничто не связывало его с преступлением.
– Вот так взял – и выбросил?
– Э-э… да. Но, может, оставил себе самую ценную вещь… «Алмазную гору»… потому что не хватило духу от нее избавиться.
– А Парамонов был такой осел, что не обнаружил ее во время обыска?
– Почему бы и нет? – самым естественным тоном промолвил Опалин. – Мало ли куда преступник мог ее спрятать… Мог и передать кому-нибудь другому… незаметно.
Селиванов вздохнул, потирая висок. Потом решился.
– Ваня, это то, что Терентий Иваныч в своей манере называет «усложнением сущностей». Это значит вот что: когда в закрытой комнате, где находились муж и жена, ты видишь труп жены, а муж начинает тебе втирать очки насчет злодея, который влез в окно, прилетел по воздуху и так далее…
– А Терентий Иваныч, – перебил собеседника Опалин, – еще учил меня, что не грех иногда посмотреть на результат преступления. А результат такой: Андрей Еремин избавился от будущей жены и от будущей тещи. После чего напился – или сделал вид, что напился – и как ни в чем не бывало стал принимать ухаживания молодой актрисы. Слишком уж быстро он забыл о девушке, которая была его невестой. Я уж молчу о том, что невооруженным глазом было видно, что она совершенно ему не подходит – а он выдумывал какие-то оправдания, почему ему нужна именно она, и в то же время не торопился с ней расписаться под тем предлогом, что у него недостаточно жилплощади. Любил бы он ее по-настоящему, ничего бы его не остановило…
– Ты просто терпеть его не можешь, – сказал Селиванов, буравя собеседника недоверчивым взглядом.
– Нет, Вася, совсем не то. Я просто отдаю ему должное. Он – змея, и глаза у него змеиные. Он умеет набраться терпения и ждать, он улыбается людям, которых решил убить, и ничто не заставит его переменить своего решения. Он долго выжидал, когда настанет удобный момент, чтобы избавиться от Нюры и Пелагеи Ферапонтовны. И вот – все сошлось: они в одном доме с Гриневской, у той драгоценности, все решат, что всему причиной ограбление. Не забывай, что у него были причины также ненавидеть Гриневскую, которая сначала домогалась его, а потом давала оскорбительные прозвища и могла при желании поломать его карьеру. И знаешь что? Почему-то я убежден, что он ни капли не сожалеет о том, что совершил.
– Ваня, ты не можешь знать, о чем он сожалеет или не сожалеет. Извини, но это все домыслы. Другое дело, если бы ты нашел у него орудие убийства, или если бы во время обыска у него обнаружили «Алмазную гору»…
– Знаю. Но я с самого начала сказал тебе, что у меня ничего нет.
Селиванов задумался.
– У тебя есть какие-нибудь доказательства того, что он с антипатией относился к невесте или к ее матери? – спросил он.
– Есть. Он избегал на них смотреть.
– Ваня…
– Ну да, ты мне сейчас скажешь, что это не доказательство. Но на Лёку-то он смотрит, и очень даже тепло. И еще, когда Нюра и Пелагея Ферапонтовна переехали жить к Гриневской, он вдруг сделался таким оживленным… Как будто у него с плеч упала обуза.
– Ваня, – неожиданно проговорил Селиванов, – скажи, ты действительно считаешь, что Гриневскую и обеих Звонаревых убил Андрей Еремин? Что он украл «Алмазную гору» и другие драгоценности, которые потом выбросил? И все ради того, чтобы избавиться от невесты и будущей тещи?
– Да, я так считаю. Но я этого не докажу, и Парамонов тоже не докажет. Все считают, что Гриневскую убила банда Сени Царя, как и Нюру с Пелагеей Ферапонтовной.
– Ты рассказал Парамонову свою версию?
– Николаю Михалычу? Нет.
– Что, раздружились? – спросил Селиванов, заметив, что на лицо Опалина набежало облачко.
– Угу. Из-за спичечного коробка.
– Знаешь, – начал Селиванов после паузы, – если ты прав насчет Еремина… Можно попробовать за ним понаблюдать на съемках и как-нибудь заставить проговориться. Это все, конечно, нужно как следует обдумать…
– А съемки все, – сказал Опалин. – Киношники уезжают. В Ялте снимать невозможно, слишком много разрушений. Некоторые здания будут разбирать, кое-что перестраивать… Так что киношникам здесь больше делать нечего. Мельников сказал, перепишут сценарий, чтобы все доснять в павильонах в Москве…
– Тогда, получается, Еремин всех обхитрил, – заметил больной.
– Получается, что так, – согласился Иван и стал смотреть на море.
…Городская комиссия осматривала разрушения в Ласточкином гнезде. Председатель, задрав голову, посмотрел на немногочисленные балки, уцелевшие от главной башни, и перевел взгляд на груду камней посреди того, что было залом ресторана.
– Здание в аварийном состоянии, – пробубнил наконец председатель. – Да еще с учетом того, что рухнула часть скалы, на которой оно стоит…
– Товарищ, – вмешался администратор, стараясь вложить в голос максимум убедительности, – товарищ, это же была такая достопримечательность… жемчужина…
– То-то и оно, что была, – мрачно сказал председатель. – И потом, это же, простите, ресторан… А у нас люди в бочках живут. Сначала мы займемся жилым фондом… – Он поглядел на груду камней. – Хорошо хоть, что в зале никого не было, когда все началось…
– Был, к сожалению, – вздохнул администратор. – Один человек, прекрасный художник… из киногруппы, которая тут боевик снимала.
– Апчхи! – сказала груда.
Члены комиссии вздрогнули и как по команде сделали шаг назад, а затем стали мелко креститься, нервно переглядываясь.
– Апчхи, апчхи, апчхи! – Груда не унималась. – Да что такое…
Администратор открыл рот.
Председатель побледнел, потом покраснел, потом застыл на месте и так и остался в этом состоянии, а из-за груды камней вылезла человеческая фигура, густо усыпанная светло-серой строительной пылью.
– Ле-ле-ле-леонид Сергеевич… – пролепетал администратор. – Вы живы!
– А что со мной могло случиться? – удивился Усольцев. Он почесал голову и стал в изумлении оглядываться. – Кутнули, называется, в ресторане… это что такое? Что за бардак? Камни какие-то… Слушай, принеси мне чего-нибудь опохмелиться, а? Лучше всего – пива. И учти: если я тут вчера буянил, – он широким жестом обвел пространство вокруг себя, – я за все заплачу!
– Это не вы, это землетрясение, – сказал один из членов комиссии дрожащим голосом.
– Да? Значит, не заплачу. – Усольцев поглядел на администратора и цепко взял его за плечо. – Так как насчет пива, а?
Эпилог. Три месяца спустя
– Простите, у меня сейчас нет времени.
– Андрей Павлович, я вас не задержу! Тем более такое дело, мы с вами почти родственники… хе… несостоявшиеся.
– Угу. Сейчас вы сошлетесь на какую-нибудь тетку, которую я сто лет не видел, а потом скажете, что мечтаете попасть в кино. Верно?
– Хе! Нет, неверно. И актерская профессия меня не интересует. Кстати, анекдот про русскую фильму знаете? Один говорит другому: «Первый раз вижу хорошую русскую картину». А другой отвечает: «Да какая она русская: ни фокстрота, ни кровати…»
– Послушайте, давайте без несмешных анекдотов. Излагайте покороче, что вам надо, и покончим с этим.
– Почему же несмешной? По-моему, очень даже смешной… а впрочем… Ладно, будь по-вашему. Вы Пелагею Ферапонтовну Звонареву помните?
– Помню. Прекрасная женщина была. Ее бандиты в Крыму убили.
– Ее покойный муж, фотограф Звонарев, был моим двоюродным братом.
– Да? Любопытно. Знаете, мне кажется, я вас где-то раньше видел.
– Конечно, видели. Мы с вами в одном ресторане сидели, в Ялте, еще до землетрясения. И Пелагея Ферапонтовна с вами была, и Нюра. Хорошая была девушка.
– А, это вы в другом конце зала анекдоты рассказывали! Ну…
– Я, я! Кстати, слышали анекдот? «Вы на чем любите кататься, Настенька – на коньках или на лыжах?» «Только на такси!» Ха-ха-ха! Ведь смешно же, правда?
– Послушайте, многоуважаемый анекдотчик, все ваши истории – строго между нами – заимствованы из юмористических журналов, и я там их уже читал. Не утруждайте себя, переходите к делу.
– Ну и что ж, что из журналов… Журналы для того и выпускаются, чтобы их читали. Вы так говорите, будто обвиняете меня в чем-то… Я человек веселый, шутку люблю. И злодейств за душой не имею, не то что некоторые, которые в белой армии служили.
– Что, простите?
– А то самое. Вы что думаете, жили Звонаревы, жили, еле концы с концами сводили… и вдруг – и деньги у них, и дочка чулки фильдеперсовые носить начала, туфли лаковые… и никто вопросов себе задавать не станет, откуда все? А потому что братец мой хороший фотограф был. Ответственно к делу подходил и оставлял себе по одному отпечатку с каждой фотографии. А кое-кто у него сфотографировался. В форме, все как полагается. Что-то вы сразу на лицо как-то посмурнели. Что, думали, баб убьете, снимки уничтожите, и все, свободны? Зря.
– Вы несете чушь. Я никого не убивал…
– Да ты там, в Крыму, воевал, и в доме этом был ваш штаб. Небось все углы успел изучить и закоулки, ну а потом тебе все это пригодилось. Пелагея хорошо тебя пощипала, когда поняла, что тебе деваться некуда. Но только вот захотелось ей большего, дочку свою пристроить. Тем более что рожа у тебя смазливая, Нюрке ты страсть как понравился. А чего, быть женой знаменитого актера – хорошее дело. Ничего не делай, живи барыней.
– Я сейчас вызову домработницу, и она тебя выпроводит.
– Но-но! Никто меня никуда не выпроводит. У меня негативы есть. Негативы, ясно?
– Нет у тебя ничего! Нет! Я все уничтожил!
– А вот и есть! Два негатива, которые вышли бракованные, с трещинками, но тебя там очень хорошо видно! Ты про них и не знал, потому что брат с них не делал отпечатков, это я уже потом их нашел… На, любуйся, вот отпечатки! Смотри, я не вру! Выпроводишь меня – я с ними сразу в гэпэу, или в угрозыск пойду. Ишь, какой, сразу за воротник хватать! Воротники нынче дорого стоят…
– Извините, я… Извините. Черт бы побрал вашего брата!
– А этого вот не надо. Не надо! Мой брат хороший человек был. Ответственный. Ничего никогда не выбрасывал. Над ним все смеялись, а он говорил – «вдруг пригодится». Вот и пригодилось. Не ему, конечно, а мне, ну и Пелагее. Эх, Андрюша! Зря ты баб убил и жену наркома сюда приплел. Но вообще, строго между нами, я тебя не виню. Пелагея палку перегнула, брала бы с тебя деньги, как раньше, – все были бы довольны. Но нет, понадобилось ей тебе свою дочку навязать. А дочка-то – ни кожи, ни рожи, ни манер. Мучился ты, наверное, страшно, когда она везде за тобой таскалась.
– Короче.
– О, меня уже домработница выпроваживать не будет? Ладно. Я человек простой. Люблю деньги, но ведь все их любят, даже коммунисты. Хе! Одним словом, с тебя двести пятьдесят.
– Двести пятьдесят чего?
– Рублей. В месяц.
– Это большие деньги.
– А ты думал как? На тебе три убийства, да еще с твоим прошлым – меньше двухсот пятидесяти никак нельзя.
– Послушайте, я только собрался вступать в кооператив, квартиру строить… У меня жена…
– Так и что, что жена? У меня тоже жена. У всех жены. Кстати, я тут краем уха слышал, что у вашего режиссера, Винтер его зовут, супруга в уме повредилась после землетрясения. Это правда?
– Правда.
– Ну просто ужас что такое. Хорошо, что я еще до того, как все началось, успел уехать из Ялты… С вас двадцать пять червонцев.
– Что, прямо сейчас?
– Ну а зачем же откладывать на завтра деньги, которые можно получить сегодня? Хе!
– Я Лёке подарок обещал…
– Ну что ж поделаешь, походит без подарка. Она вас и так любит, зачем ей подарки? Вы сами для нее подарок.
– Всегда подозревал, что любители анекдотов – редкостная мразь… Получите.
– Приятно с вами дело иметь, Андрей Павлович. Когда у вас премьера-то? Первая серия «Тундер Тронка»?
– Скоро. Вам какое дело?
– Ну я схожу, посмотрю. Мне ж интересно, хе. Вы там главный злодей или как?
– Нет.
– Ну и хорошо. Не тянете вы на злодея, Андрей Павлович… Ну раз такие дела, пойду я, пожалуй. Да, совсем забыл сказать: вы не вздумайте чего-нибудь такого в мой адрес отчебучить. Я вам не Пелагея Ферапонтовна, ясно? И меры кое-какие принять успел. Я человек мирный, но злить меня не надо. Будем каждый месяц с вами встречаться, почти что по-семейному. Вы артист, я вроде как родственник… несостоявшийся… Ой, а анекдот про артиста знаете? Я вам расскажу, обхохочетесь! «Купите соловья, настоящий артист!» – «Что же он не поет?» – «А он у нас заслуженный». Правда, смешно? Ха-ха-ха!
