Иоганн Людвиг Буркхардт (Johann Ludwig Burckhardt; 24 ноября 1784, Лозанна — 15 октября 1817, Каир) — швейцарский востоковед, прославившийся в эпоху романтизма путешествиями по Ближнему и Среднему Востоку под именем Ибрагим ибн Абдалла. Один из первых исследователей Нубии.
После обучения в Геттингенском университете Буркхардт загорелся идеей найти истоки реки Нигер. В 1806 году он отправился в Англию, чтобы заручиться финансовой поддержкой Африканской ассоциации. Получив одобрение, он углубился в изучение арабского языка в Кембридже, а в свободное время закалял себя пешими переходами и другими лишениями.
Настойчивость Буркхардта принесла плоды весной 1809 года. При поддержке Джозефа Банкса он прибыл в Сирию, где, выдавая себя за приезжего «шейха», начал изучать законы шариата в Алеппо. Пребывание в Сирии позволило ему в совершенстве овладеть арабским и, не вызывая подозрений, исследовать неизвестные европейцам древние руины, включая Петру (22 августа 1812 года) и Пальмиру. Некоторую помощь ему оказал Джон Баркер. Его глубокие познания в Коране позволили ему написать к нему научный комментарий.
Для самого Буркхардта открытие Петры, ставшее его главным наследием, было лишь ступенью к заветной цели — переходу через Сахару к истокам Нигера. В 1812 году он прибыл в Каир, который стал его новым домом, для подготовки к этому предприятию. Под видом бедного сирийского купца он поднялся по Нилу до Абу-Симбела, затем пересек Красное море. Едва ли не первым из европейцев после Вартемы он посетил Медину и Мекку, проведя там три месяца.
Свои описания мусульманских святынь и ваххабитов Буркхардт переслал в Европу. Там они были незамедлительно опубликованы и принесли ему известность. Как и другие его работы, они были написаны по-французски. Весной 1816 года он посетил гору Синай, но вскоре после этого заболел дизентерией. Истощенный долгими путешествиями, он умер, не дожив нескольких недель до своего 33-летия.
…
Через несколько дней Иоганн Буркгардт и его проводник вступили в Вади Муса, то есть Долину Моисея. Буркгардт не раз слышал от жителей Сирии, что в ней таятся несметные богатства. А свое название она получила-де от того, что Моисей разбил здесь лагерь, когда вел евреев из Египта, и похоронил неподалеку своего брата — первосвященника Аарона. На горе Хор, возвышающейся над долиной, и находится могила Гаруна, то есть Аарона, которого бедуины, как и Моисея, высоко почитают. Вдоль дороги то и дело попадаются груды камней — это cозначает, что здесь Аарону была принесена очередная жертва, а кровь засыпана, как полагается по бедуинскому обычаю, камнями.
Миновали две деревни, почему-то покинутые обитателями. Буркгардт поразился, увидев пустые дома, стены с тремя воротами, несколько глыб мрамора, лежащих на дороге. Жители деревень предпочитали шатры у подножий скал.
Хамд ибн Хамдан торопил Буркгардта. Он считал, что в Египет надо идти от порта Акаба в Акабском заливе Красного моря: там частенько собираются караваны, направляющиеся в сторону Суэца. Но Буркгардту не хотелось так быстро покидать долину, о которой он был немало наслышан. К тому же он знал, что Акаба сейчас —(самое неспокойное место в Петрейской Аравии. Паша Египта Мухаммед Али стянул туда войска против ваххабитов и заодно против основного своего соперника — паши Дамаска. Встретиться с египтянами не очень-то приятно, да и в самой Акабе наверняка тщательно проверяют бумаги приезжих. Неизвестно, чем может это закончиться для европейца, выдающего себя за жителя Алеппо и идущего в Каир без особой нужды.
— Аллах велик, —сказал Буркгардт проводнику, —а я дал ему обет принести в Вади Муса жертву верному сыну его Гаруну. Думаешь, для чего я перед собой коз гоню? Одну из них я должен заколоть в честь Гаруна. Пойдем на его могилу.
— Зачем на могилу? — удивленно (спросил Хамд ибн Хамдан.— Ты же видишь кучи камней у дороги. Режь свою козу здесь.
— Нет! — упрямо сказал Буркгардт.— Я дал Аллаху cобет принести жертву около самой могилы.
Он понимал, что проводник не посмеет противоречить: так можно разгневать Аллаха и вызвать его немилость. Тот и вправду молчал, глядя на горы.
— К могиле Гаруна надо дорогу знать, — наконец произнес он, — Я не знаю.
— Найдем кого-нибудь, кто знает, —успокоительно сказал Буркгардт.
Проводник до вершины горы Хор нашелся в ближайшем кочевье, и платой он довольствовался минимальной — всего парой старых подков, оказавшихся в мешке у Буркгардта. Ибн Хамдана оставили в деревне вместе со всей поклажей, с верблюдом и тремя козами, а сами, взвалив на плечи четвертую козу и бурдюк с питьевой водой, быстрым шагом направились к подножию горы, вершина которой вырисовывалась вдали над скалами.
«Другого такого перекрестка путей между Средиземным и Красным морями, между Суэцем и Вавилоном в этих краях нет, — размышлял Буркгардт. — Древние — и Диодор, и Эратосфеп, и Страбон, и Плиний, и Птолемей — достаточно точно cописывали местоположение Петры. Известно также, что находится она в горном районе, среди высоких скал, до которых трудно добраться. По описаниям все сходится. Не может быть, чтобы все они ошибались. Зеетцен подошел к Вади Муса вплотную, но не имел возможности исследовать ее. Это была удачная мысль насчет жертвоприношения».
Так думал он, продолжая зорко следить за дорогой, фиксируя малейшие подробности. Вдруг, да и появится что-нибудь необычное! Отвесные скалы подступили почти вплотную к тропе, по которой они шли, и, казалось, где-то на высоте футов двухсот смыкались над нею, образуя подобие туннеля. Луч солнца не заглядывал сюда, лишь узкая полоска неба синела над головой. Пахло сыростью. Ни кустика, ни травинки меж камней.
— Куда это ты меня ведешь? — спросил Буркгардт проводника, стараясь казаться равнодушным.— Как называется это ущелье?
— Эс-Сик, Улица, — ответил проводник.
Прошли еще шагов триста. Ущелье чуть расширилось, и по его краю обнаружился глубокий овраг, отделивший тропу, по которой они шли, от отвесного склона горы. На дне его струился небольшой ручей. «Когда ручей зимой разливается, он, наверно, затопляет овраг, — решил Бургардт, — а летом вода уходит в песок и гравий». Но что это? На берегах ручья виднеются остатки каменной облицовки, и кажется, этот каньон призван сам направлять поток воды. Ну, конечно же, дальше он пробит в скалах. Значит, здесь жили люди, которые пытались снабдить водой этот сухой горный участок и вместе с тем предотвратить затопление, если напор воды окажется слишком стремителен. Буркгардт восхитился делом рук человеческих, сумевших с таким искусством использовать скупые природные данные местности. Еще шагов через пятьдесят он увидел виадук, перекинутый между скалами. Наверху мелькнули развалины, глаза выхватили из полумрака ущелья большие ниши. «Такие ниши делают для статуй», — подумал Буркгардт.
— А что там, наверху? — спросил он. — Это еще негмогила Гаруна? ’
— Нет. Там камни от старых домов и злые духи. Туда никому не подняться. Скалы отвесные. И духи не пускают. Впереди тоже камни. Целые дворцы. А Гарун дальше и выше. Успеть бы до заката, —сказал проводник и ускорил шаг.
Они шли по извилинам Эс-Сика, и количество ниш в скалах все возрастало. Ниши располагались порознь или по две-три вместе, состояли просто из углублений или были обрамлены с двух сторон короткими пилястрами. В некоторых нишах сохранились постаменты для статуй.
Просвет между скалами все увеличивался. Буркгардт шел, спотыкаясь, не в силах оторваться от невероятного зрелища, которое открывалось по сторонам и там, наверху. Лепные украшепия, пилоны, карнизы, низкие двери — все это связывалось воедино, образуя некие сооружения. Какие же? Может быть, гробницы? Святилища, алтари? На высоте примерно десяти футов он рассмотрел четыре обелиска. Похожи на египетские. К какому же времени они относятся?
Ущелье еще более расширилось, русло ручья соединилось здесь с другим, идущим с юга. Рассеялась и тьма, окутывавшая теснину. От яркого света Буркгардт на секунду зажмурился, а когда открыл глаза... Прямо перед ним на фоне скалы возвышался храм, огромный, изумительно стройный, словно излучавший розовато-красный свет. Люди, воздвигнувшие его, несомненно, знали толк в зодчестве. Здесь все было точно рассчитано. Никакой путник, в течение получаса пробиравшийся меж скал, почти под землей, в мрачных потемках, выйдя на это широкое пространство и увидя перед собой такое великолепие, не смог бы сдержать возгласа изумления и восторга. Гармония и изящество пропорций, розовый цвет песчаника, из которого храм был сделан, и, наконец, его прекрасная сохранность — все с было поразительно. Никому бы и в голову не пришло, что в этом богом и людьми забытом месте скрыто великое творение великих мастеров.
Буркгардт всмотрелся в фасад храма. Фронтон опирался на шесть колонн, футов тридцать пять в высоту, с коринфскими капителями, а над ними высились еще три павильона с колоннами, украшенные статуями. Архитрав увенчан вазами, соединенными друг с другом фестонами. Над колоннадой — карниз. Каждая колонна и пилястра вырезана из одного монолита песчаника, лишь средине сложены из кусков. Общая высота фасада — футов семьдесят.
Но где же сам храм? Сзади скала. Ведь не шутки же ради поставили этот фасад. Куда он ведет? Буркгардт, словно в фантастическом сне, двинулся мимо колонн прямо на скалу и... вошел в нее. Храмом и была сама скала, вернее, вырубленная в ней пещера. Он оказался в огромном зале, футов двадцать пять высотой. Стены зала были гладкие, так же, как и потолок, и лишь ту, на которой располагался вход, украшала лепка. Здесь же Буркгардт увидел широкие ступени, на них — четыре колонны, по бокам — пилястры. И снова какие-то входы; они вели во внутренние палаты тоже с колоннами футов по тридцать пять высотой и фута по три в поперечнике. В каждой палате — колоссальные статуи. В полутьме Буркгардт рассмотрел фигуру женщины, сидящей на верблюде. А рядом — небольшие покои наподобие усыпальниц.
Проводник терпел любопытство путешественника явно из тщеславия — гляди, мол, какие на моей земле есть чудеса, тебе такое и не снилось. Даже пояснил:
— Это дворец фараона.
— Какого фараона? —cспросил Буркгардт.
— Того, который здесь жил когда-то. А потом все поумирали, и дворец превратили в гробницу в память о нем, — сказал проводник, всем своим видом давая понять, что они отклонились от цели и им уже давно пора следовать дальше.
«Как же велики должны были быть богатство и могущество города, чтобы так увековечивать память о своих владыках!» — подумал Буркгардт.
Выйдя из храма, они прошли еще шагов двести. Среди утесов появлялись все новые и новые гробницы. Как правило, они состояли из небольшого зала с гладкими стенами и потолком. Лишь в некоторых были боковые покои и ниши для статуй, в иных — углубления в полу для захоронений. Двенадцать маленьких углублений и одно большое в стене насчитал Буркгардт в одной из гробниц — видимо, в семейном склепе. По внешнему виду такие усыпальницы было трудно отличить от дворцов и жилых домов, а их, но всей вероятности, было тут тоже немало — те же фасады, крыши, остатки стен и фундаментов, засыпанных землей и камнями. Большинство фасадов отстояло от скалы на один-два фута. Из- за выдававшихся вперед портиков они казались издали отдельными строениями. Все фасады имели пирамидальную форму, но были чрезвычайно разнообразны по декору — пилястрам, расчленяющим портал, лепным деталям над входом, скату крыши. А над чем и из чего крыша? Над скалой и из скалы! Некоторые фасады имели два и даже три яруса. «Интересно, — мелькнуло у Буркгард в голове,— как же проникали наверх? Подъём крут, а следов ступеней не видно». Иногда было трудно понять, где же кончалась скала и начинался храм или дом.
Но вот скалы расступились, освобождая место для большого амфитеатра. Все его сиденья — а их не менее трех тысяч — были высечены в скале. Арена посыпана гравием, и, если бы ветер не разметал его в разные стороны, можно было подумать, что лишь вчера на ней состоялось очередное представление. Недалеко от амфитеатра — триумфальная арка, явно римских времен. Она стояла совершенно отдельно, как бы демонстрируя свою непричастность к этой странной архитектуре.
Далее распростерлась долина, также густо усеянная развалинами домов, храмов, грудами камней, обломками колони. Одних только гробниц Буркгардт насчитал не менее двухсот пятидесяти. Судя по архитектуре, относились они к различным историческим периодам. Выступы некоторых скал были превращены в обелиски.
На горных террасах, расположенных на разных уровнях, дома и храмы были вырублены прямо в скалах. Этот розовый песчаник сам по себе, своей податливой мягкостью диктовал методы строительства. Проникнуть в него резцом было нетрудно. Но и разрушению оп подвергался много быстрее, чем крепкий базальт, из массивных блоков которого сооружались здания па севере страны. Поэтому нигде не сохранились надписи, время стерло и выветрило их. Остался лишь костяк города, его огромного архитектурного монолита. В нем легко было усмотреть влияние эллинизма — коринфские колонны, греческий орнамент. В отдельных элементах Буркгардт ощущал неведомое ему доселе искусство. А обелиски? Не пришли ли они из египетского зодчества? В самом деле, это не только перекресток географических путей, но и гармония разных архитектурных стилей. Повсюду виднелись массивные нагромождения диковинных форм — возможно, там тоже скрывались мавзолеи, храмы, жилые дома. Рассмотреть бы все в деталях!
Около русла ручья дома были, видимо, сметены многократными наводнениями, но и здесь мелькали фундаменты, каменные глыбы, остатки колодцев и снова гробницы, еще более величественные и нарядные, чем виденные Буркгардтом ранее. А дальше, насколько хватал глаз, на север тянулись скалы.
— И река течет сквозь них под землей еще с четверть часа, — сказал проводник.
«В пустынях все пространства измеряются временем движения, и так даже у рек», —подумал Буркгардт и в последний раз оглянулся на город. И словно на прощание древние зодчие уготовили путнику еще одно прекрасное видение: дворец, не похожий ни на одно из других строений города.
— Что это? — изумленно спросил Буркгардт.
— Дворец дочери фараона, — равнодушно ответил проводник, которому надоела медлительность его подопечного.
Буркгардт, как зачарованный, направился в сторону дворца. И тогда проводник, до сих пор терпеливо смотревший на то, как Буркгардт заходил в гробницы, разглядывал амфитеатр, руины, вдруг завопил:
— Стой! Теперь мне ясно, кто ты! Ты — неверный, и в развалинах города наших предков у тебя свои цели. Но будь спокоен, из всех сокровищ, которые здесь хранятся, мы не позволим тебе взять ни одной монеты. Они на нашей земле и принадлежат нам.
— Я просто любопытен, и меня интересуют такие красивые здания. И никаких других целей у меня нет, кроме как принести эту козу в жертву Гаруну.
— Остановись, неверный, и не приближайся к нашим сокровищам! — прорычал проводник.
— Да ты взгляни, разве я ищу какие-то деньги? — воскликнул Буркгардт.
— Конечно, ты их не возьмешь у меня на глазах. Но я-то знаю, что колдуну ничего не стоит перенести их куда он только пожелает.
Буркгардт остановился. Оп понял, что настаивать на своем нельзя. Он здесь один, посреди пустыни, где и в глаза не видели европейца. Если его заподозрят всерьез, то им ничего не стоит его обыскать, задержать и убить. Он же совершенно беззащитен! Даже если его оставят в живых, то отнимут деньги и, что еще хуже, путевой дневник. В их глазах исписанная непонятными закорючками бумага, вне всякого сомнения, будет выглядеть как инструмент колдовства. Придется отступить. А ведь напротив этого дворца еще какое-то необычное сооружение... Его засыпало песком и гравием, но ясно виден круглый купол. Нет, нельзя поддаваться искушению. Надо выйти отсюда живым и сообщить точные коордипаты Эс-Сика. Пусть сюда придет специальная экспедиция — целенаправленная, многочисленная и даже с охраной. А может быть, со временем и местные жители привыкнут к посещениям чужеземцев. Раз уж английская леди едет сюда с целой свитой, то что же будет дальше!
— Очень любопытные развалины, — весело сказал он, тряхнув головой. — Чрезвычайно интересно было бы посмотреть, но взгляни, кажется, уже солнце садится, а мы еще ничего не сделали. Пойдем скорей.
Проводник снова взвалил козу на плечи, и они полезли в гору. Буркгардт с невыразимым сожалением то и дело оглядывался. «Как неприятно, — думал он, карабкаясь по крутой тропинке, — что мысль о сокровищах, спрятанных в древних развалинах, столь крепко укоренилась в сознании местных жителей. Мало того, что они следят за каждым шагом чужеземца, так они еще и верят в то, что достаточно волшебнику взглянуть па место, где лежат сокровища, чтобы те перенеслись куда ему угодно».
Наконец они поднялись на небольшое плато, у дальнего края которого была сооружена прямоугольная площадка, на ней — алтарный жертвенник, над ним — своды. Вокруг лежали груды камней.
— Это терраса Гаруна, — сказал проводник.—А могила на самой верхушке горы. Хочешь туда или здесь?
Буркгардт огляделся. Солнце близилось к закату, окрашивая город в яркий пурпур и придавая ему еще более фантастический облик. Но им еще предстоял долгий путь назад, к Вади Муса. Да и что он увидит с вершины горы? Те же скалы, долины, ручьи. Самое главное он уже нашел. Можно возвращаться.
— Здесь, — сказал он.
Проводник подтащил упиравшуюся козу к месту, около которого было набросано больше камней, и протянул Буркгардту нож. Иоганн содрогнулся от отвращения. Зарезать беззащитное существо просто так! Но отступать было невозможно. «Эта жертва не тебе, Гарун, — подумал он, — эта жертва науке, истории, будущему человечества».
— О Гарун! — вдруг закричал проводник так неожиданно и так громко, что Буркгардт, испугавшись, едва не выронил нож. — О Гарун, тебе приносим мы эту жертву, взгляни на нас!
Движение руки, и кровь хлынула на гравий площадки.
— О Гарун! — продолжал неистовствовать проводник. — Сохрани и помилуй нас! Поверь, Гарун, что намерения наши высоки и благи, хотя коза эта мала и худа! О Гарун, отпусти нам грехи наши и наставь нас на путь истинный! Будь благословен, Аллах, владыка всех созданий земных!
Проводник все повторял да повторял эти заклинания и при этом заваливал пролившуюся кровь камнями. Затем, успокоившись и снова приняв равнодушный вид, он отыскал под сводами площадки медную посудину и предложил Буркгардту поужинать. Оказывается, здесь специально существует и посуда для приготовления нищи из жертвенного мяса; при этом самый большой котел предназначен для верблюжатины. Проводник умело отрезал лучшие куски мяса и развел костер.
— Только поскорее надо, поскорее, а то в темноте огонь далеко виден. Разбойники здесь повсюду ходят, могут и до нас добраться, — приговаривал он.
Буркгардт смотрел на черные вершины скал, едва различимые в вечернем небе, и думал: «А все-таки жаль, что не поднялись к самой могиле Аарона. Там, наверно, тоже могут быть гробницы или храмы, а я ухожу, так ничего и не узнав о них».
Возвращались тем же путем в темноте. Проводник то бурчал себе под нос, то напевал нечто монотонное, но бодрящее. Буркгардт шел за ним молча, а мысли все сверлили мозг. Сомнений у него не было: это Петра. Кстати, у римского писателя Евсевия Кесарийского говорится, что она расположена близ могилы Аарона. К тому же он, Буркгардт, ничего другого не обнаружил на пространстве между южным концом Мертвого моря и Красным морем, да и не слышал от местных жителей ни о каких иных сокрытых развалинах городов. А этот спрятан надежно. При вражеском нападении достаточно было сотни мужчин, чтобы надежно перекрыть узкое ущелье, ведущее в город. Других ворот туда нет. Город-скала, город-крепость.
Жить там, наверное, было трудно. Летом солнце нагревает скалы нещадно, и в каменном мешке можно задохнуться. А ветер из-за гор туда не проникает вовсе. Но люди жили там и из ничего творили чудеса архитектуры. И точное место выбрали — на перекрестке дорог между Египтом и Сирией, Сирией и Аравией и между двумя морями. Здесь могла быть большая стоянка караванов. «Интересно, — подумал Буркгардт,— открыл я Петру или нет? «Петра» значит «скала», «камень». Не произошло ли от этой величественной столицы набатеев название и всей Северо-Западной Аравии — Петрейская, то есть Каменистая? Пусть это решают будущие исследователи. А я должен срочно написать об этом в Европу».
Зловещую тишину затерянного в скалах города нарушали лишь журчание ручья, струившегося вдоль Эс-Сика, да гулкие шаги спешивших путников. Буркгардт весело улыбался своим мыслям, темноте ночи, звездам, словно пытавшимся заглянуть в ущелье.
Да, любезный мой читатель, Иоганн Буркгардт первым из европейцев увидел Петру. Археологи, работавшие там в начале XX века, установили происхождение и историю этого древнего города, открыли замечательные памятники — храмы, дворцы. Они объяснили и запустение города: после захвата Петры римлянами она потеряла былое значение, ибо основные торговые пути пролегли уже через Красное море, а для бедуинских племен город не представлял интереса — им не от кого было скрываться, незачем было и оставаться на оседлое житье.
В наше время Петра входит в число туристских объектов Иордании, и тысячи туристов с красочными путеводителями в руках подъезжают теперь к Эк-Сику на автобусах и автомобилях. Их, правда, предупреждают, чтобы они не особенно медлили, проходя по ущелью, ибо, если хлынет дождь, вода, низвергаясь со скал, может затопить Эс-Сик за несколько минут. Но дожди здесь идут редко, и шанс погибнуть очень невелик, хотя был недавно и такой случай.
Туристы спешат увидеть сказочный город, вырубленный в розовых скалах, и мало кто знает, что открыл его для всех нас молодой швейцарский путешественник Иоганн Людвиг Буркгардт.
…
Длительное вынужденное бездействие, одиночество, горестные мысли измучили Иоганна куда больше, чем самые большие тяготы предыдущих путешествий. Все чаще задумывался он о своей жизни, ее свершениях и неудачах. 6 июля 1817 года он написал матери: «У меня нет никаких неприятностей, я знаю, что исполняю свой долг, и радостно взираю в будущее. Я готов и к хорошему, и к плохому, что бы оно ни принесло мне, но во всех случаях надеюсь достигнуть одной цели — увидеть тебя в этой или иной жизни. Поверь мне, дорогая мама, что желание увидеть тебя неизмеримо больше, чем стремление к славе, почету и признанию, а твоя похвала много дороже, чем похвала толпы. Слава если она когда-нибудь приходит, это пустое чувство, но беззаветная любовь к матери и верность своему долгу в самых тяжелых жизненных ситуациях — это чувство, которое возвышает душу».
В Каире снова чума. Мрачные предчувствия одолевают Иоганна. Какую бы диету, какой бы режим он себе ни устанавливал, прежние болезни продолжали мучить его. В октябре 1817 года, так и не дожидаясь каравана, идущего к Нигеру и Тимбукту, Буркгардт свалился с тяжелой формой дизентерии. Около его постели поочередно дежурили Генри Салт и английский врач Ричардсон. Никакие средства не помогали.
...Иоганн Буркгардт попытался ободряюще улыбнуться…
Он умолк, понимая, что наступает конец. Ни одной жалобы, ни одного стона Салт от него не услышал. В последнюю минуту Буркгардт дотянулся до руки консула и слабо пожал ее.
Это случилось 17 октября 1817 года. Болезнь длилась всего пять дней.
Тело Иоганна Буркгардта было погребено на мусульманском кладбище близ городских ворот Баб-эн-Наср, в северо-восточной части Каира, со всеми почестями, положенными шейху и хаджи. В 1871 году над его могилой был воздвигнут мраморный обелиск, на котором высечена арабская надпись: «Все смертны в этом мире. Здесь покоится прах досточтимого, милостью Аллаха призванного шейха Ибрагима, сына Абдаллаха Буркгардта из Лозанны. Рожден 10 мухаррама 1199 года. Окончил свои дни в Каире 6 зу-ль-хидж-жа 1233 года. Год 1288. Велик Аллах милостивый и милосердный».
Ему было всего тридцать три года, и при его жизни ничего из написанного им не было опубликовано. Лишь в 1819 году при содействии африканской Ассоциации начали выходить на английском языке его обширные труды: «Путешествие в Нубию», «Путешествие в Аравию», «Путешествие по Сирин и Палестине», «О бедуинах и ваххабитах», «Арабские пословицы и поговорки». Почти одновременно все эти книги были изданы в Германии в переводе на немецкий язык.
«Мало кто из путешественников, — писало о нем «Германское обозрение», — был наделен такой тонкой наблюдательностью, которая является природным даром и, как всякий талант, встречается очень редко. Он обладал особым чутьем, помогавшим ему распознавать истину даже в тех случаях, когда он не мог руководствоваться личными наблюдениями... Его пытливый ум, благодаря размышлениям и научным занятиям зрелый не по возрасту, направляется прямо к цели и останавливается у нужного предела. Его всегда трезвые рассказы насыщены фактами, и тем не мене они читаются с бесконечным наслаждением. Он заставляет в них любить себя и как человека, и как ученого, и как превосходного наблюдателя».
Т.А. Путинцева. Следы ведут в пески Аравии. Издательство «Наука», Главная редакция восточной литературы Москва 1986.