– Ирка, не ищи. Нас больше нет.
Семь слов на магните. Жёлтом, с ромашкой, который мы купили в Анапе летом две тысячи десятого. Никите было полгода, он орал в слинге, а Андрей торговался за этот магнит с продавщицей до последнего рубля. Выторговал. Отдал восемьдесят вместо ста двадцати, и целый день ходил довольный, как будто не магнит купил, а машину.
Магнит я потом протирала тряпкой каждую субботу. Семнадцать лет.
Я стояла у холодильника в плаще, не сняв сапог. На полу из-под каблука расползалась серая лужица. В квартире было тихо. Так тихо, как бывает только в чужой квартире. Из открытой двери спальни тянуло холодом и какой-то незнакомой пустотой.
Я прошла туда.
Шкаф был распахнут. Его половина шкафа. Четыре рубашки, которые я гладила в воскресенье, серый пиджак с биркой химчистки, джинсы, футболки, бордовый свитер с оленями, который мама подарила ему позапрошлый Новый год и который он ни разу не надел, — всё это исчезло. Остались только три пустых плечика. Они покачивались, как будто кто-то только что прошёл мимо.
На тумбочке не было часов. Не было книги, которую он читал перед сном, — какой-то нудный американец про вложения. Не было зарядки. Была только пыль — тонкая, серая, в форме прямоугольника, куда раньше ставили книгу.
Я села на кровать. Не на свою половину. На его.
Позвонила Никите. Он сразу взял.
– Мам, что?
– Ты... ты знал?
– Знал что?
Я промолчала.
– Мам, да скажи, что случилось.
– Папа ушёл.
Он дышал в трубку секунд десять.
– В смысле ушёл? На работу?
– В смысле насовсем.
И тут он сказал то, что я потом вспоминала много раз:
– А бабушке позвонила?
Не «а куда», не «а как». Не «ты как, мам». Сразу – про бабушку. Будто бабушка – главная по таким делам. Будто у нас в семье все вопросы идут через неё, и даже этот, самый мой вопрос, тоже надо нести к ней.
Я сказала, что нет.
– Ты позвони, – сказал Никита. – Она разберётся.
Он бросил трубку. У них сейчас физра, я знала расписание наизусть. Понедельник, пятый урок, спортзал.
Телефон лежал на одеяле рядом со мной. Чёрный, в потёртом чехле. Я смотрела на него, как на лягушку. Не стала звонить.
Пошла на кухню. Поставила чайник. Потом выключила. Открыла холодильник. Там стояли две банки его любимого пива, «Балтика» семёрка. Он их купил в четверг, я хорошо помнила: вернулся с работы, вытащил из пакета, сказал – «Ирка, на выходных футбол». Видимо, в четверг он ещё не знал. Или знал, но покупал пиво, чтобы я ни о чём не догадалась.
Я закрыла холодильник. Магнит качнулся.
– Ирка, не ищи. Нас больше нет.
Ирка. Он никогда не звал меня Иркой. Только Ира, Иришка, иногда – когда сердился – Ирина Михайловна. А Ирка – это мама. Это с её голоса. Ирка, ну куда ты. Ирка, ну ты ж умная. Ирка, надень шапку.
В дверь позвонили.
Я знала, кто это. Даже не стала спрашивать в домофон.
На пороге стояла мама. В своей бежевой куртке, с двумя пакетами из «Пятёрочки», с волосами, только что уложенными феном. Я в этот момент посмотрела на её волосы и подумала: она успела зайти в парикмахерскую. Между звонком Никиты и моим порогом она успела заехать уложиться.
– Ну, – сказала она. – Пускай.
Я впустила.
Она прошла сразу на кухню, как к себе. Выложила на стол курицу в плёнке, пакет пельменей, три яблока, какой-то зефир, пачку «Краснодарского» чая.
– Ты не ела, я знаю. Ты когда нервничаешь, не ешь.
– Мам, откуда ты...
– Никитка позвонил.
Она сказала это без паузы, не поднимая глаз. Чистила курицу от плёнки.
– Когда?
– Час назад.
Час назад. Раньше, чем я ему сама позвонила. Видимо, он позвонил ей сразу, как получилось. В перерыве между уроками. Из туалета или из столовой.
Я села на табурет. Мама расправилась с курицей и начала её мыть под краном.
– Я с тобой переночую. Завтра пойдём к Марии Семёновне, она юристка хорошая, у неё дочка в прошлом году развелась, всё получила. Квартиру, машину, даже дачу.
– Мам.
– Что?
– Давай я просто посижу.
Она обернулась. С её рук капало.
– Ира, посидеть ты сможешь потом. Сейчас надо действовать. Квартира на кого оформлена?
Она стояла над раковиной, жёлтый свет от лампы падал на её плечи, делал их какими-то широкими, большими. Я смотрела на неё и думала: а почему она не спросила, как я? Не спросила, куда он ушёл. Не спросила, есть ли другая. Хотя. Может, она уже знала.
– Мам, – сказала я. – Ты сказала «к Марии Семёновне». Ты что, знала?
Она выключила воду. Вытерла руки о полотенце. Повернулась ко мне.
– Доча, – сказала она таким голосом, каким говорят с больными. – Я ничего не знала. Но женщина с возрастом учится предвидеть. Мужчины твоего возраста – они же как дети. В сорок пять у них обострение. Я тебе тысячу раз говорила.
Она действительно говорила. «Мужики все одинаковые». «В сорок пять они сбегают». «Ты его под контролем держи». «Зачем ты ему столько свободы». Я не помнила, с какого момента она стала это говорить. Но последние года два – точно каждый визит.
– Мам, – сказала я. – Я хочу одна побыть.
– Ира, ты не в себе.
– Вот почему.
Она поджала губы. Поставила пельмени в морозилку. Сняла куртку, которую так и не сняла до этого, повесила её на стул.
– Хорошо, – сказала она. – Я тогда тут на диване. А ты ложись. Завтра поговорим.
Я не стала спорить. Не было сил.
Ушла в спальню. Закрыла дверь. Легла на его половину. От подушки пахло его одеколоном, тем самым, за две шестьсот, «Хуго Босс». Запах раньше казался мне родным. Сейчас – как будто чужой человек надышал.
Я закрыла глаза.
Семнадцать лет. Никита в слинге. Жёлтый магнит. Зима две тысячи пятнадцатого, когда мы взяли ипотеку, и я плакала от страха, а он гладил меня по спине и говорил: «Ирка, мы справимся, Ирка».
Ирка.
Я открыла глаза.
Не звал он меня Иркой. Никогда.
За стенкой было слышно, как мама моет посуду. Ту самую, которую никто не трогал с утра.
Утром я проснулась от запаха оладий.
Мама жарила оладьи, как в детстве. Толстые, с золотистой коркой. На столе стояла банка сгущёнки – открытая, с ложкой внутри.
– Ешь, – сказала она. – И поехали.
– Куда.
– К Марии Семёновне. Я уже договорилась.
Я съела две оладьи, запила чаем. Не чувствовала вкуса. Они были как бумага с мёдом.
– Мам, я сегодня не поеду.
– Ира.
– Я не поеду.
Она молчала минуту. Потом перевернула оладью на сковородке. Оладья зашипела.
– Хорошо, – сказала потом. – Но ты должна хотя бы понять, с кем он.
Она достала телефон. Провела пальцем, открыла что-то.
– Вот.
Я взяла телефон. На экране – девочка в оранжевой куртке, с пушистым шарфом, на заднем плане какого-то моста. Лицо круглое, губы накрашены светло-розовым. Молодая. Лет тридцать. На пальце – тонкое серебряное кольцо с камушком.
– Катя Ромашина, – сказала мама. – Работала у него в отделе стажёром. Сейчас в маркетинге. Снимает квартиру на Металлургов. Разведена, детей нет. Из Орла, приехала в две тысячи двадцатом.
Я положила телефон на стол.
– Мам, ты когда это собрала?
Она не ответила. Поставила передо мной новую оладью.
– Мам.
– Вчера. Пока ты в спальне была.
– Как?
Она вздохнула, села рядом.
– Ирочка. У меня нет секретов. У Зои – помнишь Зою, мою подругу? – у её племянницы Светка на его заводе работает, в бухгалтерии. Я позвонила. Светка знает всех. Она и сказала.
– Ты в восемь вечера подругам позвонила, чтобы пробить мужа своей дочери?
– В семь.
– Мам.
– Ира, я хотела помочь.
Я смотрела на неё и не узнавала. Вроде та же мама – светло-русые, крашеные, волосы, бежевая кофта, родинка на подбородке. Но как будто за кадром этого лица стоит какое-то другое, быстрое, холодное лицо. Лицо человека, который действует по плану.
– Мам, а откуда ты знаешь, что она сейчас в маркетинге?
– Светка рассказала.
– А что разведена?
– Светка.
– А квартиру на Металлургов?
Она помолчала.
– Доча, это всё знают. Завод – большая деревня.
Я встала. Вышла в коридор. Надела сапоги, плащ.
– Ты куда? – крикнула она.
– На воздух.
На улице было минус два, колючий ветер, мокрый асфальт. Я шла до остановки, потом мимо остановки, потом дальше. В голове было шумно, как в чайнике перед кипением. Катя Ромашина. Металлургов. Разведена. Орёл. Всё это мама знала к семи вечера первого же дня.
Я дошла до сквера, села на скамейку. Рядом мамаша возилась с коляской. Ребёнок плакал, мамаша шипела: «Ну чего ты, ну чего». Я подумала: а что, если бы мне сейчас было тридцать, а не сорок два. И что, если бы я знала тогда то, что знаю сейчас.
Но что я знаю?
Достала телефон. Открыла приложение. Вбила: «Ромашина Катя». Пусто. Попробовала «Екатерина Ромашина». Десятки страниц. Я листала. Фотографии разных девушек – свадьбы, рестораны, море, чьи-то собаки.
Нашла её. Ту самую, с моста.
Поставила телефон на колени.
У неё на аватарке – она и мужчина. Смеются, он обнимает её за плечи. Я увеличила. Не Андрей. Какой-то другой, молодой, рыжий. Видимо, бывший.
Полистала ленту. Ничего особо. Путешествия, кафе, котик – чёрный, с белой грудкой. Потом – стоп.
Фотография. Декабрь прошлого года. Катя на каком-то корпоративе. За спиной – Андрей в рубашке, которую я ему подарила на День Победы. Он смеётся в камеру. Она держит бокал. Они стоят отдельно, но один кадр.
Декабрь прошлого года. Одиннадцать месяцев назад.
Я сохранила скрин.
Потом пролистала ещё. И ещё. И увидела – на майском, полгода назад, фото возле ресторана «Эдем». Катя с подругами. А рядом хорошо видно – припаркованная «тойота». Серебристая, с нашим номером. М 347 ЕР.
Я сидела на скамейке. Ребёнок в коляске уже не плакал, мамаша его укачивала.
Полтора года. Минимум.
Полтора года он сидел около меня за столом, жевал свои котлеты, смотрел «Вечер с Соловьёвым», говорил «Ира, подай соль». Нет, не Ирка. Ира. Он не звал меня Иркой.
И тут я вспомнила.
Как-то зимой, года полтора назад, мы сидели у мамы. Я, Андрей, мама. Мама готовила салат, Андрей помогал ей резать огурец. И мама вдруг сказала – я помню дословно: «Андрюш, а вот у Зоиной племянницы дочка, Катя, симпатичная, ты её не видел? Она ж в вашем отделе, по-моему». И Андрей ответил: «Видел, да. Но она ж молодая совсем». И мама засмеялась: «А мужчинам твоего возраста молодые как раз и идут, тебя бабы должны любить, ты заслужил».
Я тогда пошутила. Что-то вроде «мам, ты его не подталкивай». А мама смеялась.
Я сидела на скамейке и ощущала, как холод от скамейки пробирается через плащ, через юбку, в кости. Я подумала: это я неправильно помню. Наверное, всё было не так. У меня сейчас сдвиг, я вижу везде знаки.
Но.
Мама знала про Катю.
Мама знала имя Кати за полтора года до того, как «узнала» его от Светки из бухгалтерии.
Я позвонила на работу. Сказала, что заболела. Голос у меня был сиплый, мне даже не пришлось притворяться. Лариса Петровна вздохнула в трубку – «Ирочка, ну как вы не вовремя» – и отпустила. Я подумала: пусть Лариса Петровна думает, что я просто заболела. Пусть весь мир пока думает, что я просто заболела.
Потом позвонила папе.
Сначала набрала – а потом вспомнила. Папы нет уже пять лет. Я звоню на его номер, который мама так и не отключила, на который изредка до сих пор приходят звонки из поликлиники.
У меня это было – набрать автоматически. В руках. В пальцах. Сорок два года, а руки помнят.
Папа был обычный мужик. Молчаливый. Работал на заводе. Любил ходить на рыбалку. Когда я привела Андрея знакомиться, он посмотрел на него, пожал руку, сказал: «Хороший парень. Нормальный». И пошёл к телевизору. Вечером, когда Андрей уехал, папа мне сказал одну только фразу: «Ирка, ты только мать слушай поменьше».
Я не поняла тогда.
Я подумала, что папа просто не в духе.
А теперь я вспомнила. И дело не в том, что папа не в духе. Видимо папа знал.
Вечером позвонил Андрей.
Не написал, не прислал сухое сообщение. Позвонил.
Я взяла с третьего звонка.
– Ира.
– Да.
– Нам надо поговорить.
Я молчала.
– Ира, ты здесь?
– Здесь.
– Давай встретимся. Не по телефону.
Договорились на завтра, в кафе на Ленинской, в шесть. Он сказал: «это место нейтральное». Я хотела спросить, кто для него теперь нейтральная сторона и от кого нужна нейтральность. Но не спросила.
Ночь я почти не спала. Мама уехала утром, сама, после короткой ссоры. Я сказала ей: «мне нужно одной». Она сказала: «ты пожалеешь». Хлопнула дверью. Оладьи остались на столе, остывшие, блестящие от масла.
В шесть я пришла. Он уже сидел. За столиком у окна, в той самой рубашке с фотографии с корпоратива. На столе – два чая, он заказал и мне. Заказал мне мой чай – с мятой, кружка большая. Он помнил.
– Привет.
– Привет.
Я селарядомв. Он постарел. Или я раньше не замечала. Под глазами мешки, на висках седина. Рубашка чуть помятая. Подбородок он побрил криво – на другой щеке остался островок щетины.
– Ира, я не буду рассказывать подробно. Я ушёл. Это не случайность, я думал долго.
– Сколько долго.
– Много.
– Год?
– Больше.
Он отвёл глаза.
– Её зовут Катя?
– Откуда ты знаешь?
Я достала скрин. Тот, с корпоратива.
– Полтора года, да?
– Ира, не надо.
– Я просто хочу понять хронологию. Больше ничего.
– Полтора года.
Он вертел чашку. Это у него с детства, говорил он когда-то, – нервная привычка. Его мать била по рукам за это, а он всё равно крутил.
– У вас с ней что-то общее?
– Ира.
– Я серьёзно. Мне важно.
Он помолчал.
– Ира, у нас с тобой стало тихо.
– Тихо.
– Ты меня не слышала. Вот прям не слышала.
Я смотрела на него. Чай остывал.
– Андрей, ты со мной жил семнадцать лет.
– Жил. Но последние года три... не знаю. Я пытался говорить. Ты всё время говорила: «Мама сказала...»
У меня что-то дёрнулось внутри.
– Что?
– Да я тебе говорил сто раз. Я приходил с работы, у меня там – дед знает что, нам директор меняет структуру, меня могут уволить, мне сорок пять, я боюсь. А ты сидишь, смотришь телефон и говоришь: «Мам говорит, надо квартиру на Никиту переписать, а то ты его лишишь наследства».
Я молчала.
– И это ж не один раз. Это на постоянной основе. «Мама говорит, что мы мало откладываем». «Мама говорит, что ты мало уделяешь Никите». «Мама говорит, что в твоём возрасте пора бросать курить». Ира, мне было противно смотреть на твой телефон. Он у тебя всегда мигал, и это всегда была она.
Я вспомнила мамину привычку – писать длинные сообщения в мессенджере. По шесть-семь на день. «Доча, не забудь», «Доча, Андрей совсем не следит за собой», «Доча, я в шоке, Никиткин учитель...»
– Она тебя не любит, – сказал Андрей. – Она меня никогда не любила. С первой встречи.
Он сказал это тихо.
– Ты её любил.
– Нет. Я её боялся.
Он сказал это и выдохнул. Видно было: держал в себе долго. Наверное, годами репетировал, как сказать. И вот сказал – не Кате, не другу, а мне. Потому что только мне можно было сказать такое до конца.
– Почему ты мне не говорил?
– Говорил. Ты отвечала: «Мам у меня одна, прекрати».
Я действительно так отвечала. Десятки раз.
– Но, Андрей, ну она же не всё решала. Это не причина, чтобы...
– Это не причина, Ира. Ты права. Причина – это Катя. Катя меня слушает. И у неё нет мамы, которая звонит ей восемь раз в день.
Вот эту фразу – «у неё нет мамы, которая звонит ей восемь раз в день» – я запомнила очень хорошо.
– Она умерла?
– Чья?
– Катина мама.
– Лет пять назад. А что.
– Ничего.
Я взяла чай. Сделала глоток. Холодный.
– Андрей, – сказала я. – Ты когда с ней познакомился, ты помнишь, как это было?
– В смысле?
– Первый раз. Где.
– На корпоративе.
– Кто тебя познакомил?
Он посмотрел на меня.
– Ира, ты что сейчас делаешь?
– Я спрашиваю. Я хочу знать.
Он вздохнул.
– На корпоративе. Декабрь две тысячи двадцать третьего. Она подошла сама. Сказала, что её тётка Зоя – знакомая твоей мамы. Что передаёт привет. Ну и разговорились.
Зоя. Мамина Зоя.
Я поставила чашку.
– Андрей. Моя мама знала, что ты с ней общаешься?
– Не знаю.
– А что она про тебя знала. Катя. Перед тем, как подойти.
– Она сказала: «Мне тётка про вас рассказывала, вы в маркетинге как, говорят, талант». Что-то такое.
Я смотрела на него и как будто видела ту сцену. Вечеринка для сотрудников. Бокалы. Девочка в оранжевой куртке, в пушистом шарфе, подходит к сорокапятилетнему женатому мужику и говорит: «Мне тётка рассказывала про вас». И сорокапятилетний мужик, измотанный мной и моей мамой, благодарно улыбается ей, потому что впервые за долгое время кто-то подошёл к нему первым, и не с претензией, а с интересом.
– Андрей. Ещё вопрос.
– Да.
– Мама когда-нибудь к тебе подходила одна? На работе, где-то?
Он подумал.
– Один раз. Год назад. В феврале. Она приехала на завод, сказала, что была рядом, и пригласила меня на обед. Я удивился, но поехал. Мы сидели в «Эдеме». Она мне говорила, что ты очень уставшая, что Никита тяжёлый подросток, что мне надо «дать тебе больше пространства». Я не понял тогда. Но я запомнил слово «пространство». Оно мне потом помогло.
– Помогло.
– Помогло уйти.
Он сказал это ровно. Не торжествующе. Скорее – с удивлением. Как будто до этой секунды не связывал.
Я вышла из кафе, не допив чай. Бросила на стол пятьсот рублей. Не помню, взял он сдачу или нет.
Шла до машины. В голове было как в транспортном тоннеле: гул, свет фар, темнота по краям. Мама. Зоя. Катя. «Зоиной племянницы дочка, Катя, симпатичная, ты её не видел?». «Дать тебе больше пространства». Обед в «Эдеме».
Мама знала. Мама вела. Мама везла их друг к другу, как поезд.
Я не поехала домой. Поехала к Оле.
Оля – моя подруга с института. Живёт одна. Муж ушёл лет семь назад, у неё с тех пор своя двушка на Восьмого марта. Открыла мне в пижаме, с носком только на одной ноге, вторая – босая.
– Заходи.
– Можно я на ночь?
– Можно навсегда.
Она налила вина. Я рассказала. С самого начала. С магнитика. Она слушала, молчала, долила себе.
– Ир, – сказала она, когда я закончила. – А помнишь, как мы с тобой на твоём тридцатилетии сидели?
– Смутно.
– Я тогда приехала к тебе часа в четыре, а твоя мама уже была. И ставила стол. И говорила: «Олечка, а тебе лучше бы не смешивать». А я тогда какой-то коктейль пила, помнишь?
– Помню.
– А она мне: «тебе тридцать, пора думать о здоровье». А мне она всегда такое говорила. Всякий раз, когда я приезжала.
– Ты мне не говорила.
– Я не хотела. Мама ж у тебя одна.
Мама ж у тебя одна.
Эта фраза. Я её сама говорила Андрею.
– А помнишь, – Оля потянулась за сигаретой, – когда ты была беременная Никитой, ты с нами поссорилась?
– Из-за чего?
– Ты сказала, что мы с Леной тебе завидуем. И что нам лучше не приходить.
– Я не говорила такого.
– Говорила, Ир. Точно говорила. И Лена до сих пор это помнит. Она вообще больше с тобой не общается.
Я молчала.
– А знаешь, откуда ты это взяла?
– Откуда.
– Ты тогда сказала: «Мама говорит, что вы мне завидуете, потому что вы бездетные».
Я сидела, сжав стакан.
– Оль, я не помню этого.
– Ну вот. А я помню.
Она встала, принесла пепельницу. Зажгла сигарету. Выпустила дым в сторону форточки.
– Ир, я не к тому, чтобы тебя добить. Я к тому, что вот ты сейчас сидишь и думаешь, почему муж ушёл. А я сижу и думаю – как вообще он рядом с тобой столько лет высидел. Рядом с твоей мамой.
– А почему ты со мной осталась? Если мама тебя так шпыняла.
Оля усмехнулась. Коротко.
– Ты моя подруга. Не твоя мать моя. А тебе я нужна была. Ты ж сама ко мне приходила, в два ночи, когда Никитка маленький был и не спал. Помнишь, я с тобой дважды в роддом каталась?
– Помню.
– Ну вот. Я ту Иру любила. А ту маму – терпела.
Мы сидели до двух ночи.
На диване у Оли я не смогла заснуть. Встала, взяла свой телефон. Открыла переписку с мамой. Промотала вверх, вверх, вверх.
Последние три года.
Сотни сообщений. Я читала их подряд, за месяц, за два, за год.
Июль, прошлый год. «Доча, Андрей сегодня звонил, спрашивал, когда я буду дома. Что-то мутный он какой-то». Андрей мне про этот звонок ничего не говорил. Я спросила его тогда – он сказал, что звонил, потому что хотел уточнить у мамы рецепт холодца. Холодец. Я поверила. Я, дура, поверила в холодец.
Август. «Ира, ты заметила, что он в пятницу поздно приходит? Светка говорит, у них в пятницу нет вечерних. Ты с ним поговори».
Сентябрь. «Зоина племянница Светка видела его в магазине с какой-то девушкой. Может, это из отдела».
Октябрь. «Андрюшка у тебя какой-то нервный стал. Это возраст. Ты его от этой Кати отвлеки чем-нибудь».
Я остановилась на этом сообщении.
Октябрь прошлого года.
Мама писала мне про Катю в октябре. Андрей мне ушёл в октябре этого.
Год.
Целый год мама мне писала про Катю, про то, что «отвлеки», про то, что «последи», про то, что «в пятницу нет вечерних». Я читала эти сообщения и отвечала – «да, спасибо, мам», «хорошо, поговорю», «у них реорганизация, ты не переживай».
Я никогда не говорила с Андреем.
Я думала: мама просто беспокоится. Сорок пять – это кризис. Мама старше, мама знает. Я никогда не говорила с Андреем, потому что мама сказала, что «прямо спрашивать – это только его оттолкнёт».
Я закрыла переписку. Открыла почту. Там у меня был старый аккаунт, куда иногда сбрасывались письма с маминого ящика – она давно на нём сидит, и когда-то я помогала ей настраивать почту. Она забыла разлогиниться на моём ноуте. Я это знала уже года два и никогда не пользовалась. Сегодня – воспользовалась.
Мне стало стыдно. Потом – перестало.
Я открыла её почту. Вбила в поиск «Катя».
1 же письмо – декабрь две тысячи двадцать третьего. От Зои.
– Валь, привет. Я племяннице Светке, как ты просила, сказала, чтобы она Катьку приглашала на все корпоративы в декабре. Андрей ваш там будет пятнадцатого, Катька знает. Она в курсе, что он женатый, но я ей сказала, что ты разрешила. Надеюсь, всё получится как ты хочешь.
Я прочитала это письмо три раза.
Потом четвёртый.
– как ты хочешь.
Полистала ещё. Было письмо от июня. Тоже от Зои. «Валь, Катька звонила. Говорит, дело сдвинулось. Твой велел мне тебе кланяться, сказал, чтоб ты не волновалась насчёт дочери, всё идёт как надо».
– Твой велел. Твой – это, наверное, Андрей. Хотя нет. Как он мог Зое велеть что-то передать маме? Он и Зои-то не знал. , – твой – это кто-то другой. У мамы есть ещё кто-то в этом деле, кроме Зои.
Я отложила ноутбук. Пошла на кухню. Налила воды. Руки дрожали, и я расплескала на пол.
Оля вышла из спальни.
– Ира. Ты что.
– Оль.
– Ты белая. Сядь.
Я села. Рассказала ей про письма.
Она слушала молча. Потом сказала:
– Ир, позвони Лене.
– Не могу.
– Позвони. Прямо сейчас.
– Оль, там пять утра.
– Хрен с ним. Позвони.
Я позвонила.
Лена взяла на четвёртом гудке. Голос хриплый.
– Ир.
– Лен, прости.
– За что.
– За всё. За тот разговор тогда. Ты беременная была. Я ничего не понимала.
– Ир, ты сейчас пьяная?
– Нет. Я трезвая. Лен, я не знаю, как это объяснить. Мне Оля рассказала. Про то, что я тогда сказала. Что вы завидуете.
– Я это уже забыла.
– Не забыла.
– Ну. Не забыла.
Мы молчали. В трубке слышно было, как она ворочается в постели.
– Лен. Мама мне сказала тогда. Что вы бездетные и завидуете. Я потом всю жизнь это помнила, думала – сама додумалась. Я только сейчас поняла.
– Я догадывалась, Ира.
– Что.
– Что это она. Я её помню.
Лена заплакала. Тихо, в трубку. Я тоже заплакала.
– Ир.
– Да.
– У меня дочка. Настя. Ей сейчас десять. Она на тебя похожа. Я ей твои фотографии показывала. Говорила – это твоя тётя.
– Лен.
– Приезжай. Когда сможешь. Мы в Чехове живём теперь.
Я пообещала приехать.
Положила трубку. Оля сидела рядом, на подоконнике, курила. Молча.
– Ир, – сказала она потом. – А ты знаешь, что твоя мама твою бабушку, её свекровь, с собственным отцом развела?
Я посмотрела на неё.
– Что?
– Ты не знала?
– Нет.
– Мне твой папа один раз рассказывал. Году в две тысячи восьмом, кажется. Я к вам на дачу приезжала. Мы сидели на веранде, папа пил пиво. Он сказал: «Оль, она с бабкой не дружит, потому что моя мать единственный человек, которого она не смогла прибрать к рукам».
Я смотрела на Олю и как будто видела папу. Высокий, сутулый, с серыми усами. Пил пиво на веранде, поглядывал на огород. Говорил медленно.
– А я думала, они просто не общаются.
– Не просто.
Я ещё долго сидела на её кухне. За окном светало – не по-настоящему, а такой серый, тяжёлый серый, как будто кто-то залил небо цементом.
Утром я поехала к маме.
Не позвонила заранее. Просто открыла дверь своим ключом.
Она была на кухне, в халате, варила кашу. На плите – маленький ковшик, в нём овсянка, и рядом – чайник со свистком. Свисток не свистел.
– Ира? Ты чего без звонка?
– Мам, сядь.
Она посмотрела на меня. Поставила ковшик в сторону. Села.
Я положила на стол распечатку. Я распечатала утром в Олиной конторе – у них там принтер.
– Что это.
– Прочитай.
Она надела очки. Читала медленно. Я видела, как она добирается до слова «Катька». Видела, как дошла до «как ты хочешь».
Очки она сняла. Положила на стол.
– Ира.
– Да.
– Это не то, что ты думаешь.
– А что я думаю?
Она молчала.
– Мам, – сказала я. – Ты Зоиной племяннице Светке сказала, чтобы Катю привели на корпоративный праздник к Андрею. За две недели до того, как они познакомились. И ты это сделала сознательно. Написано: «как ты хочешь».
Она поджала губы.
– Ира, ты не понимаешь.
– Объясни.
Она встала. Подошла к окну. Стояла спиной.
– Я видела, как он с тобой.
– Как.
– Он тебя не уважал. Он с тобой разговаривал, как с... как с домработницей. «Ира, подай». «Ира, возьми». Я видела, как он на тебя смотрит, когда ты не видишь. У него в глазах было – скука.
Я слушала. Она говорила быстро, не оборачиваясь.
– А ты ничего не видела. Ты его любила, как дура. Ты из-за него похудела до сорока девяти килограмм, когда Никитку рожала. Ты ему ипотеку затащила. Ты ему каждый вечер рубашку гладила. А он...
– Мам.
– А он никогда тебя по-настоящему не ценил. И я это знала. Вот тогда, как ты его привела. С две тысячи седьмого года.
– Мам, посмотри на меня.
Она не поворачивалась.
– Мам.
Она повернулась. У неё в глазах не было слёз. У неё было какое-то твёрдое, удовлетворённое лицо, как у человека, который долго делал сложную работу, и вот – её заметили.
– Ты его специально свела с Катей. Чтобы он ушёл.
– Да.
– Зачем.
Она посмотрела на меня спокойно.
– Чтобы ты от него избавилась. Ира, ты без меня бы никогда не смогла его оставить. А с ним ты проживала бы ещё двадцать лет, как тётка Галя с Витькой. И выглядела бы к пятидесяти пяти как шестидесятилетняя. А так – ты свободна. Ты молодая ещё. Ты отошёл, отряхнулся, и живёшь.
– Мам, ты...
– Я твоя мать. Я думаю о тебе.
– Ты думаешь о себе.
Она промолчала.
– Ты думаешь о себе. Тебе одной скучно. После того, как папа умер, ты сидишь одна, и тебе надо, чтобы я была рядом. Чтобы я приехала. Чтобы я к тебе приходила каждую пятницу. А пока у меня Андрей, я тебе не достанусь.
– Ира. Ты говоришь ерунду.
– Не ерунду, мам. Ты пять лет после папы живёшь в этом дурацком противостоянии. Ты хочешь, чтобы я была твоей. Полностью.
Я встала.
– Ты помнишь, ты мне в сентябре прошлого года писала «отвлеки его от Кати»?
– Я не помню всего, что писала.
– А я помню. Ты писала «отвлеки». Не «сходи с ним к психологу», не «поговори прямо», не «побудь с ним вдвоём на выходных». А «отвлеки». Мам, ты не хотела, чтобы я узнала. Ты хотела, чтобы я три года сидела в ощущении, что он «нервный» и «уходит от меня». Чтобы я сама сломалась до того, как он ушёл. И тогда я тебя попросила бы меня собирать по кускам.
Она стояла у окна, руками держалась за подоконник.
– Ира, – сказала она. – Ты сейчас очень злая. Пройдёт.
– Не пройдёт.
– Ира...
– Мам, ты помнишь, что ты мне сказала про Олю, когда мне было тридцать? Ты сказала: «Оля мне не нравится, она не про семью». И я с Олей не общалась два года. Из-за тебя.
Она молчала.
– А Лену помнишь? Ты мне сказала, что Лена завидует, потому что бездетная. Я ей нагрубила, она со мной не говорит. У неё дочь. Десять лет. Я её никогда не видела. Из-за тебя.
– Она и правда завидовала.
– Мам, она была тогда во втором триместре. Она мне этого не говорила, потому что не решалась. А я её, беременную, обхамила из-за того, что ты сказала.
У неё дрогнула губа.
– Мам, ты всю жизнь... всю мою жизнь... отсекала от меня людей. Сначала Лену. Потом Олю. Теперь Андрея. А до нас – бабушку Таню.
Она вздрогнула.
– Что.
– Папа Оле как-то сказал, что ты с бабушкой Таней не разговаривала, потому что она была единственным человеком, которого ты не смогла к рукам прибрать.
Она села. Медленно. На табурет.
– Оля несёт чушь.
– Папа несёт, мам. Папа.
Она закрыла лицо руками.
– Ирочка.
– Что.
– Я одна.
Она сказала это тихо.
– Я одна после папы. Мне шестьдесят восемь. У меня больше никого. Я не хочу, чтобы ты была там, с ним. Ты мне нужна.
Я стояла, смотрела на неё. Она плакала. Вроде бы.
Мне было её жалко. Я не хочу врать себе – мне было её жалко. Это моя мать. Она меня родила. Она меня кормила. Она сидела со мной на кухне, когда я приходила из школы, и резала мне яблоко дольками. Она водила меня в музыкалку на фортепиано. Она мне первую бижутерию купила, в девятом классе, тонкое серебряное колечко с голубым камушком, я его носила до института, пока не потеряла.
Но.
Она забрала у меня Лену.
Забрала Олю на два года.
Забрала Андрея.
Забрала папу – в том смысле, что она всю жизнь стояла между нами, и я его толком не знала. Я только сейчас, через пять лет после его смерти, начинала узнавать его – через чужие рассказы.
– Мам, – сказала я. – Я приду через месяц. И только если ты сделаешь одно.
– Что.
– Перестанешь звонить мне чаще одного раза в неделю. И перестанешь говорить мне о людях. Об Андрее. Об Оле. Обо всех.
Она кивнула. Не посмотрела.
Я вышла.
Неделю я не звонила никому.
Спала у Оли. Ходила на работу. Никите сказала правду – что папа ушёл к другой, что бабушка тоже... в общем, что бабушка знала, и что я с ней пока не общаюсь. Никита сидел и молчал. Потом сказал:
– Мам, я с тобой.
Мы в этот вечер долго сидели с ним на кухне у Оли. Ели оладьи – Оля жарила, – я не могла есть оладьи после маминых, но эти были другие, с кислинкой, Оля их на кефире делает.
– Мам.
– Да.
– А как ты поняла, что бабушка... ну это всё?
Я рассказала. Не всё, но честно.
Он долго молчал.
– Знаешь, – сказал он. – Она мне в прошлом году говорила, что ты «не справляешься». Я не понял тогда, с чем.
– Что говорила?
– Что ты «не справляешься с папой», и что поэтому папа «такой стал». И что если я буду «мужчиной в доме», то мне надо присматривать за тобой. Чтоб ты не раскисала.
Я отложила оладью.
– Ты мне не говорил.
– Мам, ну. Я не хотел тебя обидеть. Я думал – ну бабушка, бабушка.
– А ты за мной следил?
– Нет. Ну. Пару раз посмотрел, не пьёшь ли ты. И всё.
Я взяла его за руку. Он не отнял. Рука у него большая уже, больше моей. На пальце – цветные чернила от ручки.
На выходных мы с ним переехали обратно в нашу квартиру. Мы с Никитой.
Я убрала магнит. Тот жёлтый, с ромашкой, из Анапы. Не выбросила – положила в коробку из-под обуви, засунула на антресоль. Зачем – не знаю. Может, потом выброшу. Может, нет.
На его половину шкафа я поставила свои книги. Те, которые раньше лежали стопкой на полу. Оказалось – их много. Я и не знала, что у меня столько книг.
Андрей позвонил в пятницу.
– Ира, нам надо про квартиру...
– Я знаю. Поговорим.
– Ты в порядке?
Я молчала. Потом сказала:
– Андрей.
– Да.
– Ты знаешь, я не злюсь на тебя.
Он выдохнул в трубку.
– Я тоже не злюсь на тебя, Ира.
– Я просто хочу сказать – моя мама знала Катю. Моя мама её тебе привела. Специально.
Он молчал.
– Ира. Я догадывался.
– Когда.
– Давно. С того обеда в «Эдеме». Я всё смотрел на неё тогда и не мог понять, почему у меня в голове крутится: «не может быть просто обед». Потом, когда я Катю встретил, и она сказала про тётку Зою, я сложил. Но молчал. Потому что ты бы мне не поверила.
Я села на стул в коридоре.
– Я бы не поверила.
– Вот.
Мы оба молчали.
– Андрей. Один вопрос.
– Да.
– Катя знала? Что моя мама её подставила?
– Знала. Сейчас знает. Я ей вчера сказал. Мы с ней поссорились.
Я моргнула.
– Вы?
– Да. Она мне кричала, что её использовали. Что она за меня чуть жизнь не отдала. Что у неё была работа нормальная. Что она теперь на другую должность не пойдёт, потому что в коллективе все знают. Ну, в общем, мы поссорились.
– А вы теперь вместе?
– Пока да. Но не знаю.
Я подумала – хорошо, что не знает. Если знает, то это бы выглядело слишком. Для Андрея. Для жизни.
– Ладно, – сказала я. – В понедельник по квартире.
– Ира.
– Что.
– Ты как.
– Я жива, – сказала я. – Это главное.
Он выдохнул.
– Ладно. Позвоню через день.
Я положила трубку.
Никита сидел в комнате, делал уроки. Музыка в наушниках, ручка в зубах. На столе – чашка с остывшим чаем, которую я ему принесла час назад.
– Никит, сходишь со мной в магазин?
Он снял наушник.
– Когда.
– Сейчас.
– Мам, у меня алгебра.
– Пятнадцать минут.
Он вздохнул, встал. Мне нравилось, что он вздыхает, как взрослый. Что он уже не просит разрешения, а переговаривается.
Мы спустились. На улице был уже март, снег начинал проваливаться под ноги. Из-за угла дул ветер, пахло асфальтом, талой водой, чем-то весенним и безразличным.
В магазине Никита ждал у дверей, упираясь плечом в косяк. Я брала молоко, хлеб, масло. И магнит. Новый, белый, с надписью: «Я в порядке».
Нет. Скучно.
Положила обратно. Взяла другой – с картинкой утки. Она была смешная, утка, с косым взглядом.
– Мам, это зачем.
– Просто нравится.
На холодильнике у нас висели теперь три магнита: старые фотографии – Никита в два года, я в молодости, какая-то ёлка. И вот эта утка.
Я прикрепила утку между фотографией Никиты и ёлкой. Утка смотрела вбок, как будто ей было всё равно, что вокруг.
Мне это нравилось.
В среду я позвонила Лене.
– Привет.
– Ир! – она почти закричала. – Ты как!
– В порядке. Как Настя?
– Настя в школе. Может, в выходные приедешь? Настоящее дело? Я куриный суп готовлю, помнишь, как я его делала?
Я помнила. Лена варила суп часа три, не спешила, клала туда много зелени.
– Приеду в субботу.
– Правда? Ты не пошутишь?
– Не пошучу.
Я слышала, как она улыбается в трубку.
– Ира. Я так рада.
После разговора я сидела на кровати – уже не на его половине, просто сидела посредине – и думала: надо было раньше позвонить. Надо было раньше понять, что Лена не виновата в том, что моя мать вложила ей в мою голову. Что Лена просто ждала, когда я сама дойду до ума.
Суббота пришла быстро.
Чехов – это минут сорок пять от нашей станции. Я ехала с Никитой, он спал головой на моё плечо, а я смотрела в окно. Поля, посёлки, домики с садами. В садах ещё был снег.
Лена встречала нас с Настей. Настя – девочка худенькая, с косичками, похожа на меня, но в лицо на Лену. Она застеснялась, но потом Никита начал ей что-то рассказывать про свою школу, и они пошли смотреть кошку.
Лена обняла меня на пороге. Долго. Я почувствовала, как она вздрагивает.
– Лен.
– Я думала, ты не придёшь, – сказала она.
– Я не пришла бы. Месяц назад. Но теперь пришла.
На кухне пахло супом. Кастрюля кипела, из неё шёл пар. На столе – свежий хлеб, масло, какая-то зелень в миске.
– Ира.
– Да.
– Она тебе не звонила?
– Мама? Звонила. Один раз. Я не взяла.
– А потом?
– Не звонила.
Лена налила суп. Дала мне миску. Я попробовала. Помню – суп был горячий, с лапшой, с укропом, вкусный. Я закрыла глаза.
– Спасибо.
– За что.
– За то, что готовила.
На обратном пути в поезде Никита спал. А я смотрела на телефон.
На экране – сообщение от мамы. Из пятницы.
«Доча, позвони, когда сможешь. Я не сплю».
Я не позвонила. Но прочитала.
А потом написала: «Мам, я в Чехове у Лены. Завтра позвоню».
Ответа не было.
Я положила телефон и смотрела, как тает снег за окном поезда. Весна приходила медленно, неохотно, но приходила. Сугробы становились ниже. На полях появлялась чёрная земля.
Утка на холодильнике смотрела вбок. И мне казалось – она тоже ждет весны.