(Продолжение. Все главы здесь)
Той ночью мне приснилось племя говорящих котов. Глухой непролазный лес, а им — вроде города. Между деревьев да по веткам ходят крупные кошаки, в основном поодиночке, но некоторые семьями. Морды все такие серьезные… При встречах раскланиваются, присаживаются друг напротив друга и о чем-то неспешно беседуют. Интересно, о чем?
Нет, правда, вот о чем могут разговаривать между собой говорящие коты? О погоде, о вкусе полевых мышей, о заболачивании? О фольклоре и контаминации сюжетов устного народного творчества?
Наш рассказывал, что основное занятие баюнов, можно сказать, их «национальное» ремесло — бродить по свету, слушать песни и предания, а потом намурлыкивать их волхвам-сказителям. Благодаря этому, кстати, и достигается удивительная точность в передаче сюжетов из поколения в поколение. В последние века, с развитием письменности, стали поговаривать, что труд баюнов больше не нужен… Но говорящие коты не сидели сложа лапы, приспосабливались. Грамоту изучали, основы публицистики и литературного творчества. Уже сейчас многие устраивались в монастыри — центры грамотности, сперва простыми мышеловами, а потом, когда убеждали монахов, что к нечистой силе отношения не имеют, помощниками летописцев и переводчиков.
То есть профессиональные разговоры в их среде должны быть делом обычным.
Но вот так, в естественных условиях, если не о работе — о чем они могут говорить?
Послушать бы…
* * *
Я с шумом вынырнул, отдышался и вскарабкался на плот.
— Как водичка? — осведомился Платон, не отрываясь от починки удилища.
— Чудо как хороша!
Не знаю, о чем беседуют между собой говорящие коты, но, вполне возможно, и они испытывают потребность время от времени обмениваться ничего не значащими фразами и вполне очевидными сведениями. Такие разговоры часто раздражают, но иногда кажутся естественными, как дыхание.
Нам было хорошо. Окончательно и бесповоротно наступил теплый сезон, море стало ласковым, солнце пьянило, курортная нега окутывала с ног до головы. Мы были добры и вежливы друг с другом.
— Рудя, айда вперегонки!
— Я есть Рудольф, — напомнил Цвейхорн, лежавший на другой стороне плота в одних подштанниках, но в тени тента — принимал воздушные ванны. Загорать он не любил, в среде аристократии загар считается уделом грязных простолюдинов, а дворянам пристала аристократическая бледность. Лицо и руки у него, впрочем, загорели противу всякого желания, прямой арийский нос даже облез.
— Ну Рудольф, — согласился я. — Вперегонки-то поплаваем, а, херр браве риттер?
— Риба распугаем, — с ленцой отнекивался он.
— Поплавай, Рудольфий, — вздохнул Платон, откладывая удочку. — Новую лесу крутить надо, ента никуда не годится.
— Ты нечестен плавайт!
— Чего это нечестно? Выигрываю? Так тренируюсь больше — тебе бы, кстати, тоже не помешало. Физподготовка у вас, у браве риттеров, прямо скажем, не на высоте. Сила есть, а ловкости никакой. Айда, поразвиваемся!
— Ага, а ты опять будешь дергать нога!
— Рудя, ну я ведь уже обещал, что больше не стану…
— Не хочу. Я и тут есть хорош.
— А в воде еще лучше будешь! Так, погоди… Платон, будь добр, дай-ка мне мех. И кусочек лески.
Новгородец протянул мне почти пустой уже кожаный бурдюк, в котором мы прихватили давленный на самодельном прессе фруктовый сок. Безжалостно выплеснув остатки, я надул бурдюк чуть ли не до треска швов и перетянул горловину.
— Разнообразим культурную программу. Айда, ребята, в мяч играть!
Я наскоро объяснил, что такое водное поло. Новшество понравилось, и вскоре мы уже с криками носились по мелководью, пытаясь загнать «мяч» на плот с торца. Играли двумя командами: я в одной, новгородец и саксонец в другой. Кот судил и выталкивал бурдюк на воду в случае гола, стойко перенося брызги. Он в этом смысле молодец, к воде спокойно относится. Не то что любит, но и не трепещет. Тот же Рудя, к примеру, природой куда более сподобленный к хорошим отношениям с водой, плавает с удовольствием, но в баню его загонять — это, я вам скажу, не для слабонервных. Кино и немцы… в версии античных трагиков.
Платон, который плавал хуже всех, попытался поднырнуть под меня вместе с «мячом», утратил спортивный снаряд, и я уже замахнулся, чтобы забить решающий десятый гол, как вдруг Рудя, дельфином выпрыгнув из волны, перехватил у меня бурдюк и точным броском едва не смел Баюна с плота.
— Шесть-девять! — воскликнул он. — Котик, дай мятшик!
Однако Баюн, опершись обеими лапами о бурдюк, всматривался куда-то в небо.
— Кажется, у нас гости, — сообщил он.
Я задрал голову — точно, над нами кружили чайки. Характерно так кружили, но без особой суеты.
— Наверное, Черномор. Он давно уже должен был объявиться. Двинули к берегу, потом доиграем.
Мы забрались на плот, вытянули якорь, свернули тент и взялись за шесты.
— По-моему, это не Черномор, — заметил кот, щурясь в сторону горизонта.
Было десять часов утра, и солнце еще светило в глаза. Я приложил лапу козырьком. Над морской синевой белели пятнышки парусов.
— Точно, не он. А ну, ребята, поднажми! — призвал я и навалился на шест с такой силой, что плот закрутило.
— Не так шибко, Чудо!
— О, майн готт… Ти бояться, Тшудо?
Это он меня подкалывает. Всегда, когда Рудя меня подкалывает, у него усиливается акцент.
— Боюсь, боюсь — за вас, — успокоил я его.
Мы добрались до Радуги довольно резво. Заметить нас, наверное, заметили, но разглядели едва ли. Две каравеллы шли на веслах осторожно, не спеша довериться незнакомому дну. Осадка у них была внушительная, и несколько раз лоцманы на шлюпках впереди давали знаки сменить курс.
Наконец, примерно через час, суда замерли метрах в двухстах от берега, на краю мелководья, и спустили шлюпки. Мы уже заждались их, сидя в прибрежных зарослях. На всякий случай я прихватил для всех, кроме кота, шапки-невидимки, но сразу предупредил товарищей, чтобы вели себя тихо. Для меня, по счастью, тоже отыскался малахайчик огромной мощности — лопоухий такой, я в нем был похож на Чебурашку, переевшего стероидов.
Неудобств от невидимости мы не испытывали: друг для друга выглядели полупрозрачными, а янтарные глаза Баюна простеньким волшебством было не обмануть.
Шлюпок было восемь, и в каждой сидело по дюжине, не меньше, человек, смуглых и чернявых. Матросы напряженно вглядывались в просветы между пальм. Многие сжимали в руках аркебузы с дымящимися фитилями. На носу передовой шлюпки виднелась маленькая пушечка.
Одежда матросов не отличалась строгостью, зато представительные товарищи во главе делегации выглядели изысканно и колоритно. Верховодил маленький кабальеро в ярко-красном камзоле с пышным жабо и зеленом плаще, в широкополой шляпе с высокой тульей и длинным пером, в ботфортах. На боку у него висел тонкий меч. Один из пальцев его украшал перстень, надетый поверх перчатки, а на груди сверкал массивный медальон на золотой цепи.
На корме стояли еще двое в камзолах — пестрых, но явно не столь дорогих. На веслах сидели шестеро солдат в кирасах, еще шестеро замерли с аркебузами наготове.
На самом носу шлюпки стоял, вытянувшись в струнку, высокий худощавый человек в коричневой сутане с желтоватым лицом, несущим на себе отпечаток долгого затворничества и не слишком здорового образа жизни. Он держал высоко поднятый латинский крест. Сопровождавших его священников тоже было двое, оба сжимали в одной руке Священное Писание, а в другой — к немалому моему удивлению — по дубинке.
— Мне кажись, это есть испанцы, — предположил Рудя.
— Португальцы, — уверенно возразил Платон. — Навидался я их. Сейчас взойдут на берег, покричат и почнут землю крестить в латинскую веру.
— А покричат зачем? — удивился кот. — Ты хочешь сказать: громко пропоют псалмы?
— Нет, именно покричат. Если кто живет на острову, должны выйти и ихнюю веру принять, а не то пеняйте, мол, на себя.
— Отшень гуманно, — заметив, должно быть, саркастический блеск в моих глазах, вставил Рудя. — Что ты будешь про них делайт?
Хороший вопрос, своевременный. Шлюпки уже заскрипели по песку, господа руководители экспедиции торжественно шагнули на новый берег, за ними вывалила орда матросни. Вблизи морские волки производили впечатление откровенной уголовщины — разрисованы татуировками, увешаны блескучими цацками и оружием. Впрочем, делая первые шаги на суше, каждый из них набожно перекрестился и приложился к медальону на шее — не снимая свободной руки с абордажной сабли или заткнутого за пояс громоздкого пистоля с широким стволом.
Однако остров Радуги встретил пришельцев тишиной, и это явно расслабило их.
Священник с крестом немедленно приступил к вызову местного населения, но его голос тонул в раскатах смеха и веселых выкриках.
Да, этих простым явлением себя не проймешь. Рудины мореходы служили рыцарю за совесть. Они могли по слову господина отправиться на край света, ну а уж там кончилась совесть — кончилась и служба.
Набожный португальский дворянин, похоже, набрал команду отпетых головорезов, суля за поход «в пасть дьявола» немалые деньги и отпущение грехов. Наверное, на португальском побережье напряженка с людьми, готовыми сунуть голову в эту пасть. Что ж, судя по виду — грехи им отпускать не переотпускать. Ради спасения души парни пойдут на любое преступление. Испугаются, конечно, узрев чудовище, но вряд ли побегут…
Хм, а если не узрят?
— Вопрос в другом, — обратился я к ребятам. — Что собираетесь делать вы? Не желаете попроситься на борт? По крайней мере, для тебя, Рудя, это вполне приемлемый вариант — там твои единоверцы.
— «Верцы», я, но не совсем «едино», — пробормотал Рудя, рассматривая гостей. — Португальцы… Ми с ними иметь некоторый разногласий три год назад.
— Воевали?
— Мой боевой крещений, — скромно потупил взор Отто Цвейхорн. — Я-я, ми об них воеваль в Булонь.
— Ясно… И кто кого?
— Ми! — с рождающим сомнения энтузиазмом воскликнул Рудя. — Думай, они не забили…
— Но ведь конкретно этих людей там не было? Может, обойдется?
— Ты так хотеть избавляйся от меня?
У меня брови поползли вверх:
— Эй, приятель, мне казалось, это ты мечтаешь вернуться на большую землю и никогда больше меня не лицезреть!
— Дас ист майн траум [11]. Но не с португальцы.
— Ладно. Платон?
— Что? Я-то? А какой мне смысл? — пожал плечами новгородец.
— Баюн?
— Чудо-юдо, ты меня поражаешь. Причем вдвойне. С одной стороны, приятно иметь право голоса наравне с людьми, но с другой — удивление мое граничит с негодованием: как ты думаешь, долгой ли будет жизнь русскоговорящего кота среди толпы морских разбойников и религиозных фанатиков? Кстати, они, по-моему, отлично знают, что приплыли на волшебный остров и, значит, намерены огнем и мечом искоренять все, что сочтут происками дьявола.
— Вопрос закрыт, — объявил я.
— Так что же нам делайт?
Ишь ты, «нам»…
— Вам — сидеть тихо. А я сейчас что-нибудь придумаю.
Между тем дворянин, возглавлявший поход, счел вступительную часть концерта завершенной. По его рекомендации священники вырыли в песке ямку и установили в ней крест, а главный взялся читать что-то торжественное — на латыни, естественно. Матросня притихла, солдаты преклонили колени, уперев приклады аркебуз в песок, дворянин обнажил голову.
Баюн и Рудя любезно предоставили перевод с комментариями:
— Да сгинь адский скверна козней сатанинский, да развейся дух черний кольдовства над этой земля…
— Погибель чудесам острова сулит, ничего необычного.
— Да не смутись умы честний христиан дьявольской лесть о чудеса языческий…
— Похоже, в мире наслышаны об острове Радуги! Рассказы о нем смущают умы мореплавателей…
— Отныне и вовек века да будь этот земля благословен под власть римский престол и португальский корон.
— Поздравим себя, судари: мы только что получили новое гражданство. Правда, очень ненадолго — ровно до той поры, когда сограждане нас обнаружат. Чудо, ты что-нибудь делать собираешься?
— Остров, которий ты обещался защищайт, присоединяйт к чуждий корона…
— Рудя, я ушам своим не верю: ты вдохновляешь меня на ратный подвиг?
— Не бери греха на душу, — посоветовал молчавший доселе Платон. — Хоть и чужие, а все ж таки люди. И с ними можно полюбовно столковаться.
— Я имей дрюгой мыслий! — Оживился вдруг дер браве риттер. — Позволяй этим люди освящайт остров — тогда черний кольдовство и правда развейся, ты обретай человек обличий, ми все пробирайся на каравелла и угоняй в благословений Фатерлянд…
От стереофонии уже в ушах звенело.
— Стоп, стоп! — мотнул я головой. — Не нужно громких слов. Заллус, конечно, обманщик, но деваться с острова мне некуда, а терпеть здесь таких решительных посетителей — увольте. Сидите здесь, а мне порабраться за дело.
Я покинул уютную пальмовую тень и зашагал к португальцам. В голове царила гулкая пустота, которую вспышками озаряли молнии вопросов. Как поступить? Где обещанная Заллусом магия? Куда прогонять пришельцев, если с острова нельзя уплыть? И на что только Заллус рассчитывал?..
Признаюсь, мне было страшновато. Ну и что, что могуч и невидим, — вступать в силовое противоборство совсем не хотелось. И не только потому, что этакую орду замучаешься бить. Не только потому, что фитили аркебуз по-прежнему дымят. Просто я в целом — миролюбивое существо! В свое время серьезно подумывал, не объявить ли себя пацифистом (давно, в буйной молодости, когда очень хотелось хоть кем-то себя объявить).
— Amen! — глядя прямо в мои невидимые очи, заявил священник и осенил панораму крестным знамением.
Я собирался привлечь к себе внимание достойным ответом, но язык почему-то прилип к гортани, поэтому я ничего не сказал. Просто обхватил крест, вытянул из земли и аккуратно положил в шлюпку. Кто-то тоненько пискнул, кто-то икнул, в остальном ничто не изменилось, только глаза португальцев сделались больше на два размера.
Так и не дождавшись иной реакции, я прокашлялся и сказал:
— Извините, господа-товарищи, остров уже занят! Так что скатертью дорога, просим больше не беспокоить.
Конечно, они не понялирусской речи, да я и не кпониманию стремился, только напугать надеялся. А уж там пускай сами разбираются, могут они уплыть с острова или нет.
Напугать получилось.
Кможалению, реакция на страх у гостей оказалась несколько своеобразной.
— Сальве ме, Домине! [12] — заорал ближайший солдат и пальнул из аркебузы на голос.
По счастью, произведение выстрела из древней бандуры было процессом трудоемким и продолжительным, я успел увернуться еще до того, как загорелся порох на полке. Пуля диаметром в палец смела головной убор со священника.
В тот же миг все пришло в движение.
Пушкарь бросился к пушечке. Я успел первым, вырвал орудие из креплений и зашвырнул подальше в море. Тотчас мне пришлось отскочить от шлюпки, которую стали дырявить остальные солдаты. Священник, сверкая тонзурой, прилюдно орал, что я «импиус спиритус [13]» и «малефикус аминус [14]». А морячки принялись за самое опасное (особенно для самих себя) дело — бегать в панике по берегу и вслепую размахивать холодным оружием.
Я присел на корточки рядом с другой шлюпкой, намереваясь выждать, когда схлынет первое волнение. Но тут дворянин, до последнего сохранявший видимость хладнокровия, выкрикнул что-то вроде «Вестиго! Вестиго!». По вытянутому пальцу его я догадался, что он видит мои следы.
Дворянин выхватил из-за пояса пистоль и пальнул в мою сторону. Я метнулся, уходя с линии выстрела, сбил кого-то с ног, кто-то налетел на меня. Паника пошла по второму кругу. Появилась первая кровь — одного из солдат зацепили кортиком, другому разбили нос. Среди морячков наибольший ущерб наносил здоровенный детина в красной безрукавке, я почему-то сразу подумал, что он боцман. Он вооружился багром и в сутолоке уже зашиб до беспамятства троих подчиненных.
Дворянина услышали все. Горячие португальские парни, перепуганные до полусмерти, взялись искать следы ужасного невидимки. Ну если люди очень хотят что-то найти, то находят непременно. И мои следы находились — в таком количестве и в таких неожиданных местах, что оставалось только удивляться, как подобная орда незримых чудовищ вообще уместилась на острове.
В общем шуме терялся смех Руди в зарослях.
Может быть, для постороннего наблюдателя ситуация и впрямь выглядела комично. Лично мне, запертому в середине паникующей толпы, так не казалось. Меня пребольно кольнули чем-то в бок и отдавили лапу. Хвост я загодя прижал к груди. Да все бы ладно, но эти горячие парни уже всерьез рисковали перебить друг друга. Оно мне надо? Что я с грудой трупов буду делать? И вообще… Вообще, неприятно как-то…
Выбраться из толпы не удавалось. Наиболее возбужденным я стал развешивать плюхи — тыльной стороной ладони, чтобы не скальпировать случайно. Но это только подзадорило всех. Уже и священники, отчаявшись изгнать меня молитвами, взялись за дубинки — и почему-то принялись целенаправленно гвоздить своих же спутников. Может, за время путешествия они личную неприязнь к экипажу стали испытывать, а может, решили, что я вселяюсь в матросов, и начали подготовку к массовому экзорцизму в спокойной обстановке?
Меня охватывало отчаяние. Ну Заллус, ну, скотина ты этакая — бросил меня, как на испытательном полигоне… Хотя что же я: испытатели все заранее просчитывают, учитывают, все условия оговаривают. А я прямо какой-то тест на выживание прохожу. Ну где, спрашивается, «спецсредства защиты», где хваленая магия? Что я тут сделать могу? Всем головы поотрывать?
— Идиоты! — не выдержав, закричал я. — Ну сами же себя побьете сейчас!
Лучше бы молчал. Звуки «варварского» языка переполнили чашу ужаса. Кое-кто из матросов кинулся к шлюпкам, но отдельные медные лбы, в первую очередь дворянин и его солдаты, тотчас принялись избивать их — видимо, как предателей. Матросы, не будь дураки, стали защищаться.
С ближней каравеллы саданула пушка. Они-то там чего добиваются? А, наверное, холостыми палят, сигнализируют о чем-то.
Да ну их к черту, в конце-то концов! Теперь, когда взаимоистребление увлекло пришельцев больше, чем война с «легионом злых духов», я смог протолкаться на свободу. Дышать стало легко, но оборачиваться совершенно не хотелось.
И тут всеобщий гвалт перекрыл знакомый голос. Баюн! Я огляделся, но далеко не сразу приметил хвостатого миротворца. Конечно, не будучи в силах воспользоваться шапкой-невидимкой, он положился на собственные силы — неприметно подкрался и спрятался под бортом шлюпки, вытащенной на песок.
Вещал он на латыни, но худо-бедно его понимали все, тем более, слова были знакомыми, позаимствованными из проповедей (и где он их только наслушался?). Собственно, Баюн мог нести любую чушь, его бы все равно стали слушать, потому что у него не мой рык устрашающий, а профессиональный, грамотно поставленный голос сказителя. Один его звук приковывал внимание и мог бы снять напряжение, однако кот предпочел воздействовать не только на чувства, но и на разум. Он потом перевел мне примерное содержание речи:
— Грешники и нечестивцы! Гордыня овладела вами! На что посягнули вы? На святое имя крестителей? Самозванцы! Дьявола принесли вы в душах своих! Дьявола готовы поселить в земле обетованной! Кайтесь, пока не поздно! — и далее в таком же духе.
Снимаю шляпу (в фигуральном смысле, конечно, для буквального сейчас обстановка неподходящая). Эффект поразительный, мне до такого далеко. Подтолкнуть людей к драке — это одно, а вот заставить прекратить безобразие — куда как труднее.
Португальцы притихли, затравленно озираясь. Сначала лица отражали только недоумение, потом — проблеск мысли. Если матросы и не поняли всего, то главное уловили. Солдаты же, люди дисциплинированные, а значит, церковь посещавшие гораздо чаще, и прониклись глубже. Про дворянина и священников уже не говорю.
Вот глаза португальцев увлажнились, по щекам побежали жгучие слезы раскаяния. Они зашевелились, отбрасывая оружие, помогая подняться раненым. Им было стыдно…
Я старался даже не дышать.
Думаю, у авантюры Баюна были все шансы на успех. Однако хвостатого оратора подвела увлеченность — ну, и доля тщеславия, наверное. Желая убедиться в достигнутых результатах, он высунулся из-за борта. И был замечен.
* * *
Говорят, самые импульсивные люди на свете — это сумасшедшие. Лично я склонен считать, что команда фанатичных португальцев с легкостью заткнет за пояс три-четыре «буйных» отделения. Хотя, если серьезно, дело тут отнюдь не в национальном характере, как убежденно заявлял потом Рудя, и не в религиозном мировоззрении, как бурчал кот.
Это уже что-то поганенькое в самой натуре человеческой.
Как они набросились на Баюна!
Как счастливы были они, напуганные до чертиков и из-за своего испуга злые, как черти, обнаружив, что есть кого схватить и призвать к ответу! Как беспредельно было их счастье, когда они увидели, что их противник мал, и слаб, и неспособен дать сдачи…
Кота спасло то, что нападавшие сшиблись лбами над ним, как бодливые бараны. Он проскользнул сквозь частокол ног, вырвался на оперативный простор и кинулся ко мне:
— Чудо-юдо-о-о!
И тут я вскипел. Герои, блин, нашли супротивничка по силам! Что-то сдвинулось в душе, и окружающий мир вдруг отдалился от сознания и обрел нереальную четкость. Кажется, я даже видел движение воздушных потоков и слышал, как перекатывается галька на морском дне.
И где-то далеко, за горизонтом, пригрезилась волшебная черта, за которой море было другим, серым и тяжелым, вздымавшим пенные валы до низких туч.
Не могу толком объяснить, что произошло потом. Но все, привидевшееся мне, в тот короткий миг не было загадочным, все имело логику и смысл. И меня не удивило, когда между котом и его преследователями вознеслась стена песчаного шторма.
И когда берег встал на дыбы, когда содрогнулось дно морское, португальцев точно ветром сдуло — ветром, поднявшимся неожиданно мощно, пригнувшим верхушки пальм. Обезумевшие волны вмиг домчали шлюпки до каравелл, на которых метались ошеломленные вахтенные, готовясь к отплытию.
Ветер хлестал им в корму. Они едва успели поставить паруса — остров буквально вытолкнул их из своего теплого моря. И воцарилась тишина, по крайней мере, так показалось мне после буйства невиданной стихии.
Баюн, распластавшийся на песке, медленно встал и отряхнулся, взирая на меня как бы с опаской.
— Уже все? — уточнил он и закашлялся, отплевываясь.
— Все, — хрипло подтвердил я и тоже закашлялся, отплевываясь. Песку у меня в шерсти застряло пуда три. На языке примерно столько же.
Паруса каравелл уже исчезали в пронзительной синей дали.
— Спасибо, Чудо.
— Не за что. Идем, посмотрим, чего там Платон и Рудя притихли…
Все случившееся в тот день на берегу имело для меня большое значение. Во-первых, это была первая, если не считать авантюры Отто Цвейхорна, серьезная попытка проникновения людей на остров Радуги. Во-вторых, это было свидетельство того, что Заллус, хоть и наврал мне, но не во всем…
* * *
Не иначе как Рудю укусила какая-то португальская муха, завезенная каравеллами. Не поручусь, что именно из недавних событий так сильно повлияло на него, но когда мы полдничали под навесом во дворе терема и Платон нахваливал нас с Баюном, саксонец сидел тихо, а потом вдруг напустился на кота:
— Ты не имейт прав так поступайт.
— О чем ты, Отто?
— Ты сделаль нехорош. Ты говориль с португальцы так, будто ты есть Бог.
— Ну вот еще! С чего бы я, нормальный волшебный кот, стал претендовать на чужого бога? Мы, баюны, поклоняемся природе, для нас даже язычество — это чистой воды аллегория.
— Ты обманивайт! Ты показаль свой истин лицо! — патетически загремел фатерляндец. — Ты говориль об основы христианский вера! Язычник не иметь прав…
— Рудя, выпей чего-нибудь холодного, остынь, — насупившись, посоветовал кот.
— Я есть Рудольф!
— Ну и прекрасно! Только я не пойму, с чего такие наезды, в натуре?
Это он от меня нахватался. Честное слово, я не собирался никого учить современному лексикону! Пускай этим занимаются все герои книг — я, кстати, никогда не понимал их страсти засорять речь других эпох и пространств. Персонажи ранней фантастической традиции привносили в иномиры то, чем гордилась их родина — прогрессивное мышление, технические новшества. А литературный герой нашего времени привносит только собственный дурной вкус. Он обучает «дикарей» слегка приблатненному лексикону, подобно тому как детсадовец, разузнавший нехорошее слово, делится им со сверстниками. Замусоренная речь — единственный багаж, который он берет с собой в фантастическое путешествие. Больше ему нечем гордиться, больше нечем представить в гостях свою эпоху…
Хотя, наверное, я немного утрирую. Надеюсь, что утрирую.
И вообще, чья бы корова мычала…
Но я уже говорил, что Баюн — страстный филолог. Он обожает разбираться в средствах художественной выразительности и стремится постичь все, что услышит хотя бы краем своего вечно навостренного уха. Жутковато делается при мысли, что он кому-нибудь потом споет, например, об Илье Муромце, уснастив былину моими «неологизмами».
— Я есть фатерляндец, честний католик, и я невмочь терпеть такой обращений с брат-христиан!
Кот аж подпрыгнул:
— А что, по-твоему, я должен был делать? И почему, любопытно, ты сам не сделал чего-то получше?
— Рудольфий, наш Баюн просто обратился к пришлецам с теми словами, которые они могли понять, — вмешался Платон.
— И все равно, — прибег Рудя к самому несокрушимому аргументу.
— Платон прав, — согласился я. — Ничего другого португальцы бы и слушать не стали. А если ты считаешь, что я должен был методично отрывать всем головы, то почему не вышел и не помог? Тебя, дружище, уж не сердись, просто клинит от безделья…
Рудя покраснел и вдруг заявил:
— Тебе я теперь тоже не верить. Ты говориль, что не мочь колдовайт. А ты колдун!
— Нет, храбрый рыцарь, он всего лишь чудовище, — прозвучало рядом. — А вот я — колдун.
[11] Это моя мечта (нем.).
[12] Господи, спаси! (Лат.).
[13] нечистый дух (лат.).
[14] злодейский дух (лат.).
#фэнтези #юмор #читать #ироническоефэнтези #юмористическоефэнтези