Любовно-исторический роман
Глава 5
Они шли по галерее Мерсье, и каждый шаг отдавался в висках Элен глухим набатом. Габриэль держался на полшага впереди, не оборачиваясь, не замедляя шага. Его спина в тёмно-синем рединготе казалась каменной стеной, за которой не было ни спасения, ни сочувствия. Элен смотрела на его сапоги, на то, как ритмично взлетают и опускаются отвороты, и думала о том, что утром он смотрел на неё иначе. Тогда, в камере под сводом Монтрёйя, когда его пальцы почти коснулись её щеки. Теперь он был другим человеком. Или притворялся.
Они миновали арку, украшенную сбитыми королевскими лилиями, и вошли в узкий коридор, ведущий в административную часть Дворца. Здесь было светлее: окна выходили во внутренний двор, и в их переплётах ещё сохранились остатки старых витражей — осколки синего и рубинового стекла, чудом уцелевшие после погромов. Сквозь них свет падал на каменный пол цветными пятнами, словно рассыпанные драгоценности. Элен на мгновение замедлила шаг, заворожённая этой красотой — красотой умирающего мира.
— Не отставайте, гражданка, — бросил Габриэль, не оборачиваясь. — Гражданин Фукье-Тенвиль не любит ждать.
Они остановились перед высокой дубовой дверью, обитой медными гвоздями. На двери висела табличка, выведенная чёткими печатными буквами: «Антуан Фукье-Тенвиль, общественный обвинитель Революционного трибунала». Габриэль постучал и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь.
Кабинет был просторным, но аскетичным до суровости. Высокий сводчатый потолок терялся в полумраке, стены были голыми, лишь в одном простенке висела большая карта Парижа, утыканная красными булавками — места арестов, догадалась Элен. У окна стоял массивный письменный стол из потемневшего дуба, заваленный бумагами, папками и кожаными футлярами для документов. На столе, среди вороха дел, возвышался бронзовый бюст Марата — с запавшими глазами и искажённым страданием лицом. Рядом лежала стопка чистых бланков с шапкой: «Единая и неделимая Республика. Свобода, Равенство, Братство или Смерть».
За столом сидел человек. Антуан Фукье-Тенвиль был одет с подчёркнутой скромностью, граничащей с нарочитостью. Длинный сюртук из грубого тёмно-коричневого сукна, почти монашеского покроя, застёгнутый до самого горла. Белое жабо отсутствовало — лишь узкая полоска простого полотна выглядывала из-под ворота. Шейный платок, чёрный, без всяких украшений, был повязан туго, словно удавка. Бриджи из того же сукна, серые чулки и простые башмаки с пряжками — без каблуков, без излишеств. Никаких кружев, никакой вышивки, никаких намёков на прежнюю моду. Даже пуговицы на сюртуке были обтянуты тканью, а не металлические — деталь, выдававшая человека, который сознательно отвергает всё, что может напомнить о старом режиме. И всё же в этом нарочитом аскетизме сквозила своя эстетика — эстетика сурового якобинца, жреца Революции, для которого добродетель измеряется отсутствием украшений.
Фукье-Тенвиль поднял голову. Лицо его было узким, с резкими чертами, словно вырезанными из сухого дерева. Глубоко посаженные глаза смотрели холодно, оценивающе, без тени эмоций. Тонкие губы были плотно сжаты. На лбу пролегли вертикальные морщины — следы постоянного напряжения и, возможно, бессонных ночей, проведённых за составлением обвинительных актов.
— Гражданин Валетт, — произнёс он голосом, напоминавшим шелест бумаги. — Это та самая подозрительная?
— Так точно, гражданин обвинитель, — ответил Габриэль, вытягиваясь по стойке смирно. — Вдова Клеман. Задержана вчера утром при попытке скрыться после инцидента с повозкой. Документы вызывают сомнения.
Фукье-Тенвиль медленно перевёл взгляд на Элен. Его глаза прошлись по ней, как скальпель хирурга — от грубого чепца до деревянных сабо.
— Подойдите ближе, гражданка.
Элен сделала два шага вперёд, стараясь, чтобы движения были неуклюжими, простонародными. Она опустила плечи, ссутулилась, стараясь казаться меньше, незаметнее.
— Вы спасли гражданина Валетта от повозки, — произнёс Фукье-Тенвиль, и это был не вопрос, а утверждение. — Почему?
— Я увидела опасность, гражданин обвинитель, — голос Элен звучал глухо, с нарочитой гнусавостью. — Сработал инстинкт. Я не думала, кого спасаю. Просто дёрнула человека в сторону.
— Похвальный инстинкт, — Фукье-Тенвиль откинулся на спинку кресла. Кресло скрипнуло. — Особенно для женщины, которая, судя по документам, торгует починенным бельём на улице Сен-Дени. Скажите, гражданка, часто ли белошвейки обладают такой реакцией? И таким знанием архитектуры?
Элен почувствовала, как кровь отливает от лица. Он знал. Знал про нишу между колоннами Сен-Шапель. Габриэль доложил. Конечно, доложил — он же следователь, он обязан.
— Я не понимаю, о чём вы, гражданин обвинитель, — прошептала она.
— Не понимаете? — Фукье-Тенвиль чуть приподнял бровь. — Гражданин Валетт сообщил мне, что вы инстинктивно выбрали единственное архитектурно безопасное место для укрытия от несущейся повозки. Нишу между опорными колоннами нижней капеллы. Место, которое известно лишь тем, кто изучал чертежи Пьера де Монтрёйя. Вы изучали чертежи, гражданка?
В кабинете повисла тишина. Элен слышала, как бьётся её сердце, как скрипит перо секретаря, сидевшего в углу и записывавшего каждое слово. Она чувствовала взгляд Габриэля, устремлённый на неё — тяжёлый, непроницаемый.
— Мой покойный муж, — начала она осторожно, — был каменщиком. Он работал на реставрации Сен-Шапель. Иногда рассказывал мне о своей работе. Я запоминала.
Фукье-Тенвиль молчал. Его глаза буравили её, словно пытаясь проникнуть под кожу, под грубую ткань платья, под маску белошвейки.
— Имя вашего мужа, — потребовал он.
— Жак Клеман, гражданин обвинитель.
— Где он работал до смерти?
— В артели каменщиков на улице Муфтар.
— Имя старшего мастера.
Элен замешкалась на долю секунды — и эта доля секунды могла стоить ей жизни.
— Пьер Легран, — выпалила она первое пришедшее в голову имя.
Фукье-Тенвиль медленно перевёл взгляд на Габриэля.
— Гражданин Валетт, проверьте. Немедленно. Если артель Леграна существует и если вдова Клеман значится в списках, мы продолжим беседу. Если нет...
Он не закончил фразу. Не нужно было. Все в комнате знали, что последует за этим «если».
— Но это займёт время, гражданин обвинитель, — подал голос Габриэль. — Улица Муфтар — это другой конец города.
— Время у нас есть, — Фукье-Тенвиль снова устремил взгляд на Элен. — А пока гражданка Клеман ответит на несколько вопросов. Садитесь.
Он указал на простой табурет перед столом. Элен опустилась на него, чувствуя, как дрожат колени. Фукье-Тенвиль взял со стола один из бланков и провёл пальцем по шапке: «Свобода, Равенство, Братство или Смерть».
— Вы грамотны, гражданка?
— Да, гражданин обвинитель. Муж научил.
— Редкое качество для вдовы каменщика, — заметил Фукье-Тенвиль с тенью усмешки. — Прочтите, что здесь написано.
Он протянул ей бланк. Элен взяла его, стараясь, чтобы руки не дрожали.
— «Единая и неделимая Республика. Свобода, Равенство, Братство или Смерть», — прочла она вслух.
— Что для вас значат эти слова, гражданка?
Психологическая ловушка. Элен понимала это. Скажешь слишком восторженно — выдашь неискренность. Скажешь равнодушно — навлечёшь подозрение в контрреволюционных настроениях.
— Свобода — это когда можно работать и не бояться, что придёт сборщик податей и отнимет последнее, — произнесла она медленно, словно обдумывая каждое слово. — Равенство — это когда всех судят по одному закону, а не по происхождению. Братство... братство — это когда сосед делится хлебом с соседом, если у того неурожай.
Фукье-Тенвиль слушал, чуть склонив голову набок. Выражение его лица не менялось.
— А «Смерть»? — спросил он тихо.
Элен подняла на него глаза.
— Смерть — это то, что ждёт всех, гражданин обвинитель. И богатых, и бедных. И виновных, и невинных. Но лучше умереть за Республику, чем жить под пятой тиранов.
Она сама удивилась тому, как легко эти слова слетели с её губ. Ложь, пропитанная правдой. Она действительно предпочла бы умереть, чем жить под пятой — только вот под чьей?
Фукье-Тенвиль откинулся на спинку кресла. Его пальцы — длинные, сухие, с аккуратно подстриженными ногтями — забарабанили по столешнице.
— Гражданин Валетт, — произнёс он, не глядя на Габриэля. — Оставьте нас.
Габриэль замешкался. На его лице промелькнуло что-то — удивление? тревога? — но он быстро овладел собой.
— Слушаюсь, гражданин обвинитель.
Он вышел, и дверь за ним закрылась с глухим стуком. Элен осталась наедине с человеком, который отправил на эшафот сотни людей. Секретарь в углу продолжал скрипеть пером.
Фукье-Тенвиль поднялся из-за стола. Он был невысок, но в его фигуре чувствовалась скрытая сила — сила человека, привыкшего повелевать. Он обошёл стол и остановился за спиной Элен. Она чувствовала его присутствие затылком, каждой клеточкой кожи. Запах от него исходил странный — не табака, не вина, а какой-то сухой, пыльный, словно от старых книг.
— Гражданка Клеман, — произнёс он над её ухом, и от звука его голоса по спине побежали мурашки. — Я не верю вам. Я не верю ни единому вашему слову. Вы не вдова каменщика. Вы не белошвейка. Вы — бывшая аристократка, которая пытается спрятаться среди народа, как крыса прячется в подвале.
Он обошёл её и встал напротив, глядя сверху вниз.
— Но я не спешу отправлять вас на гильотину. Знаете почему? Потому что вы интересны мне. Вы спасли жизнь агенту Комитета, рискуя собственной. Вы знаете архитектуру. Вы грамотны. Вы говорите о Республике так, словно верите в неё. Такие, как вы, могут быть полезны. Или опасны. Я должен понять, кто вы.
Он наклонился ближе. Его лицо оказалось в нескольких дюймах от её лица. Глаза — серые, холодные, как зимнее небо над Парижем.
— Скажите мне правду, и, возможно, я сохраню вам жизнь. Солгите ещё раз — и завтра ваша голова будет лежать в корзине, а тело закопают в общей яме.
Элен смотрела в эти глаза и видела в них бездну. Бездну, в которой не было ни жалости, ни сомнений. Только холодный расчёт и абсолютная убеждённость в своей правоте.
— Я сказала вам правду, гражданин обвинитель, — прошептала она. — Я — Мари-Анна Клеман. Вдова. Белошвейка. Патриотка.
Фукье-Тенвиль выпрямился. Его губы тронула тень усмешки — холодной, безрадостной.
— Хорошо, гражданка. Мы проверим. А пока вы вернётесь в общую камеру. И молитесь, чтобы артель Леграна существовала. И чтобы вдова Клеман действительно значилась в её списках.
Он кивнул секретарю, и дверь распахнулась. На пороге стоял Габриэль, бледный, с напряжённым лицом.
— Уведите, — бросил Фукье-Тенвиль.
Габриэль шагнул в кабинет и взял Элен за локоть. Его пальцы были холодными, но хватка — бережной. Он вывел её в коридор, и дверь за ними закрылась.
— Вы сошли с ума, — прошептал он, когда они отошли на достаточное расстояние. — Артель Леграна? Нет никакой артели Леграна. Я знаю каждый каменный двор в Париже. Вы сами подписали себе приговор.
Элен ничего не ответила. Она шла, глядя прямо перед собой, и думала о том, что Фукье-Тенвиль прав. Она действительно была опасна. Но не для Республики. Для него. Для Габриэля. Для себя самой.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ