Любовно-исторический роман
Глава 6
Сумерки в общей камере наступали раньше, чем на воле. Серый свет из зарешечённого окна медленно угасал, уступая место дрожащему пламени масляных ламп, развешанных по стенам на железных крючьях. Лампы чадили, наполняя воздух горьким запахом прогорклого жира, смешивавшимся с кислым духом немытых тел и сырой шерсти. Элен сидела на нарах, поджав под себя ноги, и смотрела, как по каменному своду ползут тени — причудливые, изломанные, словно души умерших, не нашедшие покоя.
После допроса у Фукье-Тенвиля прошло несколько часов. Часов, наполненных ожиданием, страхом и странным, почти неестественным спокойствием. Она понимала: артель Леграна не найдётся. Габриэль знал это. Фукье-Тенвиль узнает через день, максимум два. А потом — телега до площади Революции, грубые руки палача, холод стали на затылке. Она столько раз представляла себе этот момент, что он почти перестал её пугать. Почти.
Элен обвела взглядом камеру. За день она успела разглядеть своих товарищей по несчастью, и теперь они казались ей не безликой массой, а собранием отдельных судеб, запертых в каменном мешке в ожидании конца.
У стены напротив, на верхних нарах, лежала женщина лет пятидесяти в платье из когда-то роскошного лионского шёлка цвета увядшей розы. Теперь шёлк был засален, порван на локтях, но Элен заметила остатки серебряной вышивки по подолу — цветочный орнамент, слишком изысканный для простолюдинки. Поверх платья женщина носила грубую косынку из небелёного льна, завязанную на груди крест-накрест, как у рыночных торговок. Но косынка то и дело сползала, открывая глубокое декольте, обрамлённое остатками драгоценного кружева. Женщина не плакала, не жаловалась. Она просто лежала, устремив взгляд в каменный свод, и губы её беззвучно шевелились — молитва или проклятие, Элен не знала.
Рядом с ней сидел старик в рваном сюртуке из добротного сукна, подбитом остатками шёлковой подкладки. На ногах у него были деревянные сабо, но чулки — тонкие, шерстяные, с едва заметным узором «в ёлочку» — выдавали былое благосостояние. Старик держал в руках оловянную кружку с водой и смотрел в неё так, словно пытался разглядеть там прошлое.
За столом в центре камеры четверо мужчин играли в карты. Карты были засаленные, с оборванными углами, но игроки обращались с ними почти благоговейно. Один из них — молодой человек в карманьоле из грубого сукна и длинных штанах-санкюлотах — то и дело поправлял шейный платок, повязанный с нарочитой небрежностью. Платок был из дешёвой хлопковой ткани, но завязан так, как завязывали их щёголи Пале-Рояля до Революции. Элен заметила, что на мизинце у него поблёскивало кольцо — дешёвое, медное, но с гравировкой. Он поймал её взгляд и усмехнулся.
— Любуетесь, гражданка? — спросил он, поднимая руку. — Подарок от одной... знакомой. Говорят, раньше такие кольца носили только аристократы. Теперь вот и я ношу. Равенство!
Он засмеялся, но смех вышел невесёлым. Остальные игроки даже не подняли глаз.
— Не обращайте внимания на Фабьена, — раздался тихий голос слева. Андре Шенье, сидевший на соседних нарах, чуть наклонился к Элен. — Он бравадой заглушает страх. Мы все здесь этим грешим.
Шенье был одет в тот же выцветший зелёный сюртук, что и утром. Но теперь Элен заметила детали, ускользнувшие от неё раньше: на обшлагах — следы споротых пуговиц (когда-то там, вероятно, красовались серебряные или даже золотые), на локтях — аккуратные заплаты из ткани чуть более тёмного оттенка, пришитые так искусно, что выдавали руку опытного портного. Шенье явно готовился к аресту, перешивал одежду сам или с чьей-то помощью, пытаясь сделать её как можно более «народной». Но даже в этом маскараде чувствовался вкус.
— Вас долго не было, — продолжал поэт, понижая голос. — Я уж думал, вас увели... туда.
Он кивнул в сторону окна, за которым, невидимая, но вездесущая, стояла гильотина.
— Пока только допрос, — ответила Элен. — Гражданин Фукье-Тенвиль был... любопытен.
— Любопытство общественного обвинителя — опасная вещь, — Шенье покачал головой. — Оно редко заканчивается чем-то хорошим для объекта любопытства.
Он помолчал, глядя на свои руки, лежавшие на коленях. Пальцы у него были длинные, нервные, с чернильными пятнами на подушечках.
— Я слышал, вы упомянули какую-то артель, — сказал он наконец. — Леграна, кажется?
Элен вздрогнула.
— Откуда вы...
— Стены Консьержери имеют уши, мадемуазель, — Шенье грустно улыбнулся. — А уши имеют языки. Слухи здесь разносятся быстрее, чем приговоры. Если вы солгали насчёт этой артели, вам нужно что-то придумать. И быстро.
— Я знаю, — прошептала Элен. — Но я не знаю, что.
Шенье помолчал, затем достал из-за подкладки сюртука сложенный листок бумаги и огрызок карандаша.
— Я не могу вам помочь советом, мадемуазель. Я сам здесь потому, что не умею вовремя замолчать. Но я могу дать вам кое-что другое. Послушайте.
Он развернул листок и, близоруко сощурившись, прочёл:
«Не опускай свой лук — он устрашенье сброда.
Пускай дрожит тиран, пусть знает, что свобода
Найдёт себе бойцов и в сумраке темниц...»
Голос его, тихий и мелодичный, странно контрастировал с грубостью окружающей обстановки. Элен слушала, затаив дыхание.
— Это из моих «Ямбов», — пояснил Шенье, закончив. — Я пишу их здесь, в этом каменном гробу. Может быть, их никогда не прочтут. Но пока я пишу — я жив. Понимаете?
Элен кивнула. Она понимала.
— Спасибо, — прошептала она.
Шенье хотел ответить, но в этот момент лязгнул засов, и дверь камеры распахнулась. На пороге, освещённый колеблющимся пламенем ламп, стоял Габриэль Валетт.
Он был всё в том же тёмно-синем рединготе, застёгнутом до горла, в белом жилете из грубого пике, в высоких сапогах с отворотами. Но что-то в нём изменилось. Лицо казалось осунувшимся, под глазами залегли тени. Он не спал, догадалась Элен. Или спал плохо. Шейный платок, вчера повязанный с небрежной элегантностью, сегодня был затянут туго, почти агрессивно. Никаких кружев, никаких украшений — только грубая ткань и стальные пуговицы с фригийскими колпаками. В руке он держал кожаную папку для документов.
— Гражданка Клеман, — произнёс он, и голос его прозвучал как удар бича. — На выход. Допрос.
Элен медленно поднялась. Шенье сжал её локоть — легко, ободряюще.
— Держитесь, — шепнул он.
Она вышла в коридор. Габриэль захлопнул дверь и, не глядя на неё, зашагал вперёд. Элен последовала за ним, стараясь не отставать. Они миновали галерею Мерсье, свернули в узкий проход, потом ещё в один. Элен заметила, что они идут не в сторону кабинета Фукье-Тенвиля, а куда-то вглубь здания, в ту часть Дворца, которую она не знала.
Наконец Габриэль остановился перед низкой дверью, обитой железом. Он достал ключ, отпер замок и жестом приказал ей войти.
Это была маленькая камера — даже меньше той, где она провела первую ночь. Голые каменные стены, никакой мебели, только узкая скамья у стены и крошечное оконце под потолком, забранное решёткой. На полу лежал истёртый коврик из грубой шерсти — единственная уступка человеческому теплу. Пахло сыростью и старым табаком.
— Садитесь, — приказал Габриэль, закрывая дверь.
Элен опустилась на скамью. Он остался стоять, прислонившись спиной к стене напротив. Папку он держал перед собой, как щит.
— Я проверил, — начал он, и голос его был холоден, как декабрьский ветер с Сены. — Артели Леграна на улице Муфтар не существует. Нет и никогда не было.
Элен молчала.
— Вы солгали общественному обвинителю, — продолжал Габриэль. — Это преступление. Если я доложу гражданину Фукье-Тенвилю, что проверка завершена и результат отрицательный, вас завтра же отправят в Трибунал. А оттуда — на площадь Революции.
Он сделал паузу. В камере было тихо, только где-то далеко капала вода.
— Но, — произнёс он, и в этом «но» Элен уловила что-то новое, — я ещё не докладывал. Я сказал гражданину обвинителю, что проверка требует времени. Что улица Муфтар — это далеко. Что архивы секций в беспорядке. У вас есть сутки. Может быть, двое. Не больше.
Элен подняла на него глаза. В полумраке камеры его лицо казалось вырезанным из того же камня, что и стены Консьержери. Но в глубине глаз, там, где пламя лампы отражалось крошечными искрами, она увидела тень. Тень сомнения. Тень того человека, который говорил с ней о готических сводах и замковых камнях.
— Почему? — спросила она тихо. — Почему вы не доложили сразу?
Габриэль отвёл взгляд. Его пальцы сжали папку так, что побелели костяшки.
— Потому что я хочу знать правду, — ответил он. — Не ту правду, которую вы сочинили для Фукье-Тенвиля. Настоящую. Кто вы? Почему вы спасли меня? Почему вы знаете то, чего не может знать вдова белошвейки?
Элен молчала. Она смотрела на него и видела: он разрывается. Между долгом и чем-то ещё. Между холодным следователем и бывшим архитектором, влюблённым в камень и свет.
— Если я скажу правду, — произнесла она наконец, — вы отправите меня на эшафот.
— Возможно, — признал он. — Но если вы не скажете, я сделаю это с чистой совестью. Потому что тогда вы для меня — просто очередная аристократка, которая лжёт, чтобы спасти свою шкуру. Очередной враг народа. Их были сотни. Будет ещё сотня. Ничего личного.
Он говорил жёстко, но Элен слышала фальшь в его голосе. Он пытался убедить не её — себя.
— Ничего личного, — повторила она эхом. — А платок? Тот, что вы обронили в моей камере? С готической розой? Это тоже ничего личного?
Габриэль замер. Его рука невольно дёрнулась к карману, где обычно лежал платок, и застыла на полпути.
— Вы... он у вас?
— Да, — Элен достала из кармана юбки батистовый платок, сложенный вчетверо. — Вот он. Символ архитекторов, строивших соборы. Символ, который не может носить простой следователь. Кто вы, гражданин Валетт? И почему вы преследуете меня за то же, что скрываете сами?
Тишина в камере стала звенящей. Габриэль смотрел на платок в её руке, и лицо его менялось. Холодная маска дала трещину. На мгновение перед Элен оказался не следователь Революционного Трибунала, а усталый, измученный человек, загнанный в угол.
— Отдайте, — сказал он хрипло.
— Нет, — ответила Элен. — Пока не услышу правду. Как и вы.
Они смотрели друг на друга через разделявшее их пространство камеры — два человека, связанные ложью, страхом и чем-то ещё, чему Элен боялась дать имя.
Габриэль медленно опустился на корточки, прислонившись спиной к стене. Папка упала на пол, бумаги рассыпались. Он не обратил на них внимания. Его лицо оказалось на одном уровне с лицом Элен.
— Моя мать была дочерью каменщика, — произнёс он глухо. — Отец — архитектор. Мелкий, без имени, без связей. Он строил доходные дома на улице Сент-Оноре. Я вырос с запахом известки и мечтами о соборах. Но когда я принёс свои чертежи в Академию, мне сказали: «Ваше место не здесь. Вы не дворянин. Стройте конюшни». Я возненавидел их. Всех. Их кружева, их шёлк, их надменные лица. Революция дала мне то, чего не дала Академия, — власть.
Он замолчал, глядя в пол.
— Но я не переставал любить камень, — прошептал он. — Готику. Нервюры. Розы. Поэтому платок. Единственное, что осталось от того мальчика, который мечтал строить соборы.
Элен слушала, затаив дыхание. Впервые он говорил с ней не как следователь с подозреваемой. Как человек с человеком.
— А теперь ваша очередь, — сказал он, поднимая глаза. — Кто вы?
Элен колебалась лишь мгновение. Затем выпрямилась на скамье и посмотрела ему прямо в глаза.
— Элен Мари-Жозефа де Латюд-Монморанси, — произнесла она. — Дочь маркиза де Латюда, архитектора-любителя, построившего восточное крыло замка Шантийи. Вдова графа де Монморанси, казнённого в сентябре девяносто второго. Беглянка. Приговорённая к смерти за имя и происхождение.
Она замолчала. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как камни.
— Вот моя правда, гражданин следователь, — добавила она тихо. — Теперь решайте.
Габриэль смотрел на неё долго, не отрываясь. В его глазах боролись тени — долг, ненависть, восхищение, что-то ещё, чему он сам не знал имени.
Затем он медленно поднялся, собрал рассыпавшиеся бумаги, сунул их в папку.
— Завтра я приду снова, — сказал он, не глядя на неё. — К тому времени я должен что-то решить. А пока... сидите тихо. И никому ни слова.
Он шагнул к двери, но на пороге обернулся.
— И платок... оставьте пока у себя. Так будет безопаснее. Для нас обоих.
Дверь закрылась. Лязгнул замок. Элен осталась одна в маленькой камере, сжимая в руке батистовый платок с готической розой. Завтра он вернётся. И либо спасёт её, либо отправит на смерть.
Она закрыла глаза и попыталась молиться. Но вместо слов молитвы в голове звучали строки Шенье:
«Не опускай свой лук — он устрашенье сброда...»
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ