Любовно-исторический роман
Глава 4
Разбудил её не свет — света в каменном мешке почти не было, — а звук. Где-то наверху, в галерее Мерсье, заскрежетали засовы, загремели ключи, зазвучали грубые голоса тюремщиков, выкрикивавших фамилии. Элен села на соломе, поправила сбившееся платье. Грубое коричневое сукно за ночь стало ещё более жёстким, пропиталось сыростью и теперь неприятно терло кожу на плечах. Она провела ладонью по лицу, стирая остатки сна, и нащупала в кармане юбки сложенный вчетверо батистовый платок Габриэля. Готическая роза, вышитая бисером, кольнула пальцы. Элен сжала платок в кулаке — единственное, что связывало её с внешним миром, с человеком, который одновременно был её тюремщиком и... кем? Она не знала.
Дверь распахнулась без стука. На пороге стояли двое. Первый — тюремщик, грузный мужчина с багровым лицом и сальными волосами, одетый в засаленную карманьолу (короткую куртку из грубого сукна) и длинные матросские штаны — санкюлоты, заправленные в деревянные сабо. На голове его красовался красный фригийский колпак, сбившийся набок и открывавший потный лоб. Второй был одет иначе: длинный редингот из тёмно-синего сукна, почти чёрного, с высоким стоячим воротником и стальными пуговицами, белый жилет из грубого пике, пожелтевший от времени, простые полотняные бриджи, чулки и высокие сапоги с отворотами — костюм чиновника средней руки, который старается выглядеть как санкюлот, но не может до конца отказаться от буржуазной аккуратности.
— Гражданка Клеман, — произнёс чиновник, сверяясь с засаленной бумагой, — по распоряжению гражданина Фукье-Тенвиля вы переводитесь в общую камеру. Следуйте за мной.
Элен поднялась. Ноги затекли от ночи, проведённой на камнях, и она едва не пошатнулась, но удержалась, схватившись за стену. Тюремщик хмыкнул, но ничего не сказал.
Они вышли в коридор. Элен впервые за сутки видела что-то, кроме четырёх стен своей камеры. Галерея Мерсье была залита серым утренним светом, падавшим из высоких стрельчатых окон. Каменные скамьи вдоль стен были заполнены людьми. Здесь собрался весь Париж — вернее, тот Париж, который ждал гильотины. Элен шла за тюремщиком, опустив голову, но глаза её жадно впитывали детали. Она не могла иначе — дочь архитектора, воспитанная на гравюрах Пиранези и чертежах Мансара, она читала одежду, как другие читают книги.
Вот женщина в платье из грубой сермяги, но с остатками алансонского кружева на вороте — бывшая маркиза, пытающаяся выглядеть простолюдинкой. Кружево пожелтело, местами порвано, но узор ещё читался: лилии, королевские лилии, которые теперь могли стоить ей головы. Вот мужчина в рваном сюртуке, но с идеально повязанным шейным платком из тонкого батиста — аристократ, не сумевший до конца расстаться с привычкой к элегантности. Сюртук на нём был старый, но скроенный по фигуре, с остатками шёлковой подкладки, выглядывавшей из прорех. Вот юноша в карманьоле и длинных штанах-санкюлотах, но с тщательно уложенными волосами и начищенными пряжками на башмаках — из тех молодых буржуа, что пытаются выглядеть «своими» среди революционной толпы, но выдают себя каждой мелочью.
Элен заметила, что почти все женщины отказались от корсетов и фижм — мода, навязанная революцией. Платья стали свободнее, проще, талии подвязывали широкими лентами или шарфами. Но у некоторых — у тех, кто постарше, — ещё сохранились старомодные лифы на китовом усе, хотя и тщательно скрытые под косынками и шемизетками. Декольте прикрывали складчатыми вставками или косынками, концы которых перекрещивали на груди и завязывали на спине. Преобладали тёмные цвета: коричневый, серый, глухой синий. Никакой вышивки, никаких ярких лент — роскошь стала смертельно опасной. Элен невольно провела рукой по своему грубому платью — оно было таким же, как у всех, и это было её единственной защитой.
— Сюда, — тюремщик толкнул тяжёлую дверь, и Элен вошла в общую камеру.
Это было просторное помещение с высоким сводчатым потолком, разделённое надвое массивными каменными колоннами. Вдоль стен тянулись деревянные нары в три яруса, заваленные соломой и тряпьём. В центре стоял длинный стол, сколоченный из неструганых досок, и несколько табуретов. У дальней стены темнело зарешечённое окно, выходившее во внутренний двор. Воздух был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом немытых тел, сырой шерсти и кислого вина.
В камере находилось около двадцати человек. Кто-то лежал на нарах, отвернувшись к стене, кто-то сидел за столом, играя в карты, кто-то тихо переговаривался в углу. При появлении новой узницы несколько голов повернулись в её сторону, но большинство даже не пошевелились — здесь привыкли к тому, что люди приходят и уходят, чаще всего — на эшафот.
Элен прошла к свободному месту на нижних нарах и села, подобрав под себя юбку. Она старалась не привлекать внимания, но это было трудно: её бледность, её тонкие черты, её манера держать спину — всё выдавало в ней чужачку. Она чувствовала на себе взгляды, оценивающие, любопытные, враждебные.
— Мадемуазель, — раздался негромкий голос слева. — Позвольте представиться. Андре Шенье. Поэт и, как видите, узник.
Элен повернула голову. На соседних нарах, прислонившись спиной к каменной колонне, сидел мужчина лет тридцати с небольшим. У него было тонкое, нервное лицо, обрамлённое тёмными волосами, тронутыми преждевременной сединой на висках. Глаза — живые, умные, с горькой складкой у век. Одет он был небрежно, но даже в этой небрежности чувствовался вкус: простой сюртук из добротного сукна, когда-то, вероятно, тёмно-зелёного цвета, теперь выцветший до болотного оттенка, белая рубаха с распахнутым воротом без жабо (революция отменила кружева), простые бриджи и чулки. Шейный платок был повязан свободно, почти артистично — так, как повязывали его люди искусства, а не лавочники. В руках он держал огрызок карандаша и клочок бумаги, на котором что-то писал.
— Мари-Анна Клеман, — ответила Элен, называя имя, под которым жила последние месяцы. — Вдова белошвейки.
Шенье улыбнулся — улыбка вышла печальной, понимающей.
— Белошвейки? — переспросил он тихо, так, чтобы слышала только она. — Простите, мадемуазель, но я прожил достаточно среди аристократов и достаточно среди простолюдинов, чтобы отличить одних от других. Ваши руки. Ваша осанка. Ваше произношение — вы тщательно его маскируете, но звук «r» выдаёт вас с головой. Так говорят в предместье Сен-Жермен, а не на улице Сен-Дени.
Элен похолодела. Неужели её маскировка настолько прозрачна?
— Не бойтесь, — Шенье заметил её испуг и чуть наклонился ближе. — Я не донесу. Я сам здесь за то, что имел неосторожность писать то, что думаю. А думаю я, мадемуазель, что свобода, построенная на крови невинных, — это не свобода, а новая тирания. За такие мысли сейчас платят головой.
Он замолчал, глядя куда-то в пространство, и лицо его стало отрешённым.
— Знаете, что я пишу? — спросил он, показывая ей клочок бумаги. — Ямбы. Стихи, полные гнева. «Когда войдёт баран в пещерный сумрак бойни...» Это о них. О тех, кто ведёт нас на убой, прикрываясь словами о добродетели. И ещё — оду. «Юную пленницу». О девушке, которая ждёт смерти, но не хочет умирать, потому что жизнь прекрасна, даже здесь, даже сейчас. Вы напоминаете мне её.
Элен не нашлась, что ответить. Она смотрела на поэта, на его тонкие пальцы, сжимающие карандаш, на его усталые глаза, в которых горел странный, почти безумный огонь, и чувствовала, как к горлу подступает комок. Он был обречён. Он знал это. И всё равно писал.
— Я не поэт, гражданин Шенье, — прошептала она наконец. — Я просто женщина, которая хочет жить.
— Все мы просто хотим жить, — ответил он, отводя взгляд. — Но некоторые из нас ещё и хотят, чтобы жизнь имела смысл. Даже здесь. Даже сейчас.
В коридоре снова загремели ключи. Дверь распахнулась, и на пороге появился тюремщик с бумагой в руке.
— Шенье! — выкрикнул он. — На допрос!
Поэт медленно поднялся, аккуратно сложил клочок бумаги и спрятал его за подкладку сюртука. На мгновение его глаза встретились с глазами Элен.
— Если я не вернусь, — сказал он тихо, — запомните: «Не опускай свой лук — он устрашенье сброда...» Это из моих «Ямбов». Может быть, когда-нибудь кто-то прочтёт.
Он вышел, и дверь за ним захлопнулась. Элен осталась сидеть на нарах, глядя на пустое место, где только что сидел человек, который через несколько дней — или часов — взойдёт на эшафот. Где-то в глубине камеры женщина в рваном платье тихо заплакала. Мужчины за столом продолжали играть в карты, делая вид, что ничего не произошло. А Элен сжимала в кулаке батистовый платок с готической розой и думала о том, что смерть здесь — такая же обыденность, как утренняя похлёбка.
Внезапно дверь снова распахнулась. На пороге стоял Габриэль Валетт. Его лицо было бледным, глаза горели холодным огнём.
— Гражданка Клеман, — произнёс он, и голос его прозвучал как удар хлыста. — Вас требует к себе гражданин Фукье-Тенвиль. Немедленно. Следуйте за мной.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ