Потом — Анна. Она будет спать, нежная, беззащитная. Он возьмёт её на руки, унесёт, спрячет в карете и увезёт поспешно подальше, чтоб не отобрали у него её снова. А когда она очнётся — он будет рядом. И она поймёт, что никто не придёт на помощь. Что она в его власти. Что он может сделать с ней всё, что захочет. Всё!
Глава 26
Начало здесь:
Париж встретил Горского густым туманом и мелкой изморозью. Он прибыл на поезде из Гавра, сменив три экипажа и дважды переодевшись, чтобы замести следы. Документы у него были чужие — на имя прусского коммерсанта Генриха Вольфа. Свою напомаженную козью бородку и тонкие усики он сбрил, волосы перекрасил в тёмно-каштановый цвет. В зеркале вокзальной уборной на него смотрел чужой, усталый, озлобленный человек.
— Ничего, — прошипел он своему отражению. — Я ещё вернусь. Я ещё покажу им всем!
******
Он снял комнату в дешёвом пансионе на окраине, где не требовали документов и не задавали лишних вопросов. Хозяйка — старая француженка с лицом, изрытым оспой — брала деньги вперёд и не смотрела ни на постояльцев, ни на их документы.
Комната была тесной, с затхлым запахом и с одним окном, выходящим на грязный двор. Мебель — кровать, стул, стол, треснувшее зеркало. Но Горскому было не до роскоши. Он приехал не отдыхать, он лихорадочно планировал месть и взращивал в себе тихую ненависть.
Каждый вечер он доставал из саквояжа письма, которые ему переправляли его верные люди из его брошенного имения, перечитывал их, будто желал запомнить каждое слово и запятую. Новости были одна тревожнее другой. Елизавета Николаевна признана невменяемой и отправлена в лечебницу. Суд передал всё её состояние Михаилу Елизарову — самозванцу, который украл у него девку. Анна — теперь жена этого выр одка, и, по слухам, ждёт ребёнка.
— Ребёнка, — прошипел Горский, сжимая письмо так, что бумага жалобно захрустела. — Они там живут, как голубки, жизни радуются. А я… я здесь, в этой дыре, без денег, без своего имения, без слуг, без будущего?!
Он швырнул письмо на пол и заметался по комнате. Злоба душила его. Он вспоминал Отрадное, Анну — её серые глаза, её гордую осанку, её страх, который она так тщательно пыталась скрыть. Она должна была стать его! Он первый увидел её, он выбрал её, он заплатил бы за неё, прощением долга старой барыне Раевской. А она сбежала с самозванцем. Унизила его. Сделала посмешищем. И из-за неё ему! Горскому! Пришлось покинуть родину и остаться ни с чем! Такое не прощают и не оставляют безнаказанным.
— Я заставлю её...их заплатить сполна, — сказал он в пустоту. — Я уничтожу их обоих. И ребёнка их, от родье поганое, тоже.
******
Прошёл месяц. Горский почти не выходил из комнаты, только иногда — в ближайшую таверну, где можно было выпить и хоть не на долго, забыться. Но забвение не наступало. Однажды вечером, сидя за столиком в углу, он услышал знакомый голос.
— Алексей Васильевич? Вы ли это, любезный?
Он поднял голову. Перед ним стоял человек лет тридцати пяти, приземистый, с хитрыми глазами и масляной улыбкой. Одет бедно, но чисто. В руках — потрёпанный саквояж.
— Семён? — Горский прищурился. — Ты как здесь?
— Дела, барин, — Семён подсел к нему, понизил голос. — Я теперь в Париже живу. Торгую кое-чем. А вы, я слышал, в бегах?
— Не в бегах, — огрызнулся Горский. — Отдыхаю просто. Имею право.
— Отдыхаете, — усмехнулся Семён подвигая поближе стул и наклоняясь к Горскому. — Знаю я про ваш отдых. Вы, дражайший, видать планы тут вынашиваете. Угадал?
Горский посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Семён был его старым знакомым с которым иногда пересекались их пути. Он был мелкий жулик, торговавший краденым. Когда-то Горский помог ему избежать тюрьмы. Теперь, видно, пришло время Семёну вернуть должок. И он оказался здесь рядом весьма кстати.
— Угадал, — признался он, кивнув. — Веришь ли, братец, отомстить хочу. И не просто отомстить. Я хочу их уничтожить. Его — убить. Её — забрать. Сделать так, чтобы она пожалела, что родилась на свет.
— Ох, как я вас понимаю, отец родной! Я бы точно так же с ними поступил! Я в курсе всего и понимаю, какого вам. И помню про свой должок перед тобой, друг сердечный! — Семён хлопнул себя ладошкой по груди и наклонился ещё ближе. — У меня есть план. Только нужны деньги.
— Деньги есть, — Горский усмехнулся, понимая, что Семён не по доброте душевной вызывается ему помочь, а чтоб расквитаться с долгом, да ещё урвать деньжат, но был не против, так как жажда мести заполнило всё его нутро и одному ему не под силу сделать хоть что-то. — Говори, проныра!
Семён усмехнулся довольно, ничуть не обидевшись на барина —приятно иметь дело с умным, понятливым человеком...
******
План был прост, как всё гениальное. Семён — человек неприметный, умеющий втираться в доверие и врать не моргнув глазом— поедет в Отрадное под видом обнищавшего купца, который якобы имел денежные дела с Елизаветой Николаевной и она ему задолжала. Он войдёт в дом, изучит обстановку, узнает, кто где спит, охраняется ли поместье. А главное — он подсыплет лошадиную дозу снотворного в еду прислуге и самим хозяевам. А ночью откроет ворота Горскому и его людям. Тот проберётся в спальню Михаила и у бьёт его. Анну — ог лушит и вывезет. Дальше Горский сделает с девкой то, о чем давно мечтал, натешится, а потом вывезет за пределы губернии, а может и страны и пристроит так, что её никто не найдёт. И долг его, самый страшный, будет списан.
— А если снотворное не подействует и кто-то из них закричит? — с тревогой спросил Горский.—План-то хорош, но больно он сложный...
— Ничего сложного и никто не закричит, — усмехнулся Семён. — Я раздобыл такое зелье, что и слона свалит, а уж они точно не проснутся, даже если их ре зать будут. А когда очнутся — будет уже поздно. Породистые девки нынче в цене, сами знаете, её у бивать смысла нету, выгоднее пристроить в дом тер пимости, а там ее быстро научат молчать.
— Я хочу сам. Сначала сам. — жёстко сказал Горский не в силах скрывать свою похотливую злобу.
— Ваше право, — поспешно согласился и поклонился Семён. — Воля ваша.
Горский достал деньги — пачку рублей — и положил на стол.
— Это аванс. Здесь половина. Остальное отдам когда дело будет сделано.
— Будет сделано, — заверил поспешно Семён и ловко спрятал деньги. — Не сомневайтесь, ваше высокородие.
*****
Через два дня Семён, тщательно подготовившись и обсудив весь план до мелочей с Горским, уехал в Россию. А тот остался ждать от него вестей. Он почти не спал, почти не ел — только ходил по комнате из угла в угол, прокручивая раз за разом в голове план мести.
Он представлял, как входит в спальню Михаила. В его мечтах он обязательно просыпается, но не может пошевелиться от снотворного и в ужасе только хлопает глазами. Как он, Горский, затягивает уд авку на его шее. Как Михаил дёргается и затихает. Как он смотрит в его стекленеющие глаза и говорит: «Это тебе за всё, мерзкий самозванец».
Потом — Анна. Она будет спать, нежная, беззащитная. Он возьмёт её на руки, унесёт, спрячет в карете и увезёт поспешно подальше, чтоб не отобрали у него её снова. А когда она очнётся — он будет рядом. И она поймёт, что никто не придёт на помощь. Что она в его власти. Что он может сделать с ней всё, что захочет. Всё!
— Ты будешь моей, — прошептал Горский, глядя на свои руки. — Я сломаю тебя. И этого вы родка ты не родишь! А потом, когда ты надоешь мне, я продам тебя в самый грязный дом тер пимости, где будешь обсуживать всех без разбора за чашку жидкой похлебки.
Он усмехнулся, и усмешка его была страшной — в ней не было ничего человеческого. Только злоба. Только жажда мести. Только безумие.
Продолжение следует...
---