— Ну как же! Вы разве не видите? — Елизавета Николаевна вытянула руку вперёд. — Она здесь! Моя дочь! Доченька! Она такая красивая. Стоит в белом платье и смотрит на меня! Маша, я не хотела! Машенька, я не хотела! Простииии! Простиии меняяя!
Она заплакала — громко, навзрыд, как ребёнок. Потом засмеялась — страшным, надтреснутым смехом, который снова перешёл в рыдания.
Глава 24
Начало здесь:
Вечер перед последним днём суда Анна и Михаил провели в маленькой гостинице на окраине города. За окном моросил дождь, ветер стучал ставнями, и было холодно, несмотря на топившуюся печь.
— Не спишь? — спросил Михаил, обнимая Анну.
— Не могу, — ответила она. — Всё думаю о завтрашнем дне. Что она скажет? Что будет, если её оправдают? Мне страшно...
— Не бойся. Её оправдают, — твёрдо сказал Михаил. — Слишком много улик. Слишком много свидетелей.
— Ведь у неё есть связи, ты не забыл? Если кто-то наверху решит замять дело?
— Тогда мы будем бороться за правду дальше, — он поцеловал её в лоб. — Мы не сдадимся.
Анна прижалась к нему, чувствуя тепло его тела, и постепенно страх отступил. Она закрыла глаза и провалилась в тревожный сон с яркими сновидениями.
******
Утром зал суда был заполнен до отказа. Люди стояли в проходах, сидели на подоконниках — всем хотелось услышать последнее слово знаменитой генеральши, чьё имя ещё недавно произносили с трепетом.
Анна и Михаил заняли свои места. Фекла сидела рядом, то и дело крестясь. Захар — бледный, но спокойный — смотрел прямо перед собой. Митрич мял в руках шапку и украдкой вытирал пот со лба.
Судья вошёл, все встали.
— Сегодня последнее заседание по делу помещицы Раевской, — объявил он. — Слово предоставляется подсудимой.
Елизавета Николаевна поднялась. Она выглядела иначе, чем в первый день — бледная, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами. Но в её осанке по-прежнему чувствовалась гордость, а во взгляде — вызов и высокомерие.
— Ваша честь, — начала она, и голос её, сначала тихий, постепенно набирал силу. — Я не буду отрицать, что в моём доме случилась трагедия. Моя дочь, Марья Николаевна, утонула в пруду. Я была на берегу. Я видела, как это произошло. Но я не толкала её. Это был несчастный случай.
По залу пронёсся шёпот.
— Мы ссорились, — продолжала барыня. — Она хотела уехать с этим… с этим... так называемым человеком, который украл чужое имя. Она стояла на самом краю обрывистого берега. Мы этого не заметили. Потом её нога соскользнула и она оказалась в воде. К сожалению, она не умела плавать, а глубина со стороны дамбы большая. Я кинулась к ней, пыталась удержать. Она вырвалась, поскользнулась на мокрой траве и упала в воду. Я пыталась её спасти, но было поздно. Я кричала, звала на помощь, но никто не пришёл. Это страшный, несчастный случай, я вам клянусь! Клянусь всем, что у меня есть! В том числе и памятью о моей погибшей дочери...
— А как же Захар? — спросил прокурор. — Он утверждает, что вы преградили ему дорогу и сказали: «Не смей, пусть умрёт».
— Захар лжёт, — отрезала Елизавета Николаевна. — Он был пьян в ту ночь. Он ничего не видел. А теперь он мстит мне за то, что я знаю его тёмное прошлое. Он каторжник, он убийца. Слову такого человека верить нельзя. Да и кому вы поверите, уважаемый суд: мне, боярыне, жене почившего генерала или этому каторжнику, хоть и бывшему?!
В зале зашумели. Судья громко постучал молоточком.
— Что касается Анны Петровны Соколовой, — барыня перевела взгляд на Анну, и в нём снова загорелась неприкрытая ненависть, — Эта особа приехала в мой дом как компаньонка. Я отнеслась к ней по-матерински: радушно и тепло. Высокое содержание ей выплачивала за то, что она совала нос не в своё дело. Да ещё за то, что она обокрала меня, украла семейные письма, дневник моей покойной дочери, мою брошь. А потом сбежала с моим бывшим зятем, который, к слову, самозванец и вор. Они оба — лжецы и преступники. Им тоже нельзя верить, овно так же, как и бывшему каторжнику!
— А что вы скажете о планах Горского относительно Анны Петровны? — спросил прокурор. — Свидетели утверждают, что вы, сговорившись, собирались продать её в дом терпимости.
— Это грязная ложь! — Елизавета Николаевна повысила голос. —Признаюсь, я, заботясь о своей компаньонке по матерински, хотела бы выдать её замуж за достойного человека. Да, я сознаюсь, что советовала её быть ласковей с нашим гостем, так как Алексей Васильевич — богатый помещик, он мог бы составить ей отличную партию. Но она...она... предпочла бежать с самозванцем. Что ж, это её выбор. Но не надо приписывать мне того, чего я не совершала!
Она замолчала, тяжело дыша. Судья посмотрел на неё внимательно. Взгляд барыни горел лихорадочным блеском, спина была прямой, подбородок поднят вверх.
— Это всё, что вы хотели сказать?— спросил судья.
— Нет, — Елизавета Николаевна опустила голову на короткое время, словно что-то вспоминая и снова её подняла. — Я хочу сказать ещё одну вещь. Всю свою жизнь я строила этот дом. Я хотела, чтобы моя дочь была счастлива. Я хотела, чтобы она заняла достойное место в нашем обществе. Я дала ей всё: образование, имя, состояние. А она… она предала меня. Она полюбила самозванца, хотела уехать с ним, оставить меня одну. И я… я не могла этого вынести.
Голос её дрогнул, и Анна увидела, как по щеке барыни покатилась слеза.
— Я не убивала её, — прошептала Елизавета Николаевна. — Я не могла её убить. Она была моей дочерью. Моей единственной дочерью. Моей кровиночкой. Но я… я не смогла её спасти. Я стояла и бессильно смотрела, как она тонет. И это хуже, чем убийство. Вы думаете, что вы меня судите?! Нет! Я сама себя сужу страшным судом с той самой, проклятой ночи!
Она вдруг замолчала. Её глаза расширились, лицо исказилось ужасом. Она смотрела куда-то в пустоту, на проход в зале, где никого не было.
— Маша? — прошептала она. — Машенька? Ты пришла? Ты пришла, моя деточка! Прости меня… прости…
Она вдруг то стала рыдать в голос, то вдруг смеяться. Тянула в пустоту руки и просила её пустить, чтобы обнять дочь...
В зале воцарилась тишина. Люди испуганно переглядывались. Судья нахмурился.
— Подсудимая, с кем вы говорите?
— Ну как же! Вы разве не видите? — Елизавета Николаевна вытянула руку вперёд. — Она здесь! Моя дочь! Доченька! Она такая красивая. Стоит в белом платье и смотрит на меня! Маша, я не хотела! Машенька, я не хотела! Простииии! Простиии меняяя!
Она заплакала — громко, навзрыд, как ребёнок. Потом засмеялась — страшным, надтреснутым смехом, который снова перешёл в рыдания.
— Она прокляла меня! — закричала барыня. — Она прокляла меня перед смертью! Я слышу её голос! «Мама, спаси меня! Мама, мне страшно!» Я не хотела, доченька! Не хотела!
— Вызовите врача! — распорядился судья, бледнея. — Немедленно! Скорее! Скорее!
Елизавета Николаевна упала на колени, обхватив голову руками. Она раскачивалась из стороны в сторону, выла, смеялась, снова плакала. Пристав попытался поднять её, но она оттолкнула его с нечеловеческой силой.
— Не трогайте меня! — заорала она. — Я слышу её! Она говорит, что я умру в клетке, как зверь! Она права! Я умру! Я сгнию! Сгину с этого света и буду гореть в аду!
В зале было тихо. Слышно было только её крики и всхлипывания женщин в последних рядах.
Прибыл врач — пожилой человек с саквояжем. Он подошёл к Елизавете Николаевне, взял её за руку, пытался измерить пульс. Она вырвалась, посмотрела на него безумными глазами.
— Вы тоже пришли меня судить? — прошипела она. — Все пришли! Все! А я никого не судила! Я только хотела, чтобы моя дочь была счастлива!
— Сударыня, успокойтесь, — сказал врач. — Вам нужно лекарство.
— Лекарство? — она громко расхохоталась. — От смерти лекарства нет! Я умру! Все умрут! И вы, и вы, и вы!
Она показывала пальцем на зрителей, на судью, на прокурора. Потом вдруг затихла, уставилась в одну точку и замерла.
— Маша, — прошептала она. — Прости меня. Я люблю тебя.
Она закрыла глаза и без чувств рухнула на пол.
*******
Врач осмотрел её, покачал головой.
— Острое помешательство, — сказал он. — Похоже, она не в себе уже давно, а сегодня произошёл окончательный срыв. Я ставлю диагноз: острое душевное расстройство. Такое, к сожалению, мы вылечить не в силах...
— Что это значит? — спросил строго судья.
— Она не способна отвечать за свои поступки, — ответил врач. — Ей не место в тюрьме. Только в лечебнице для душевнобольных, под постоянным наблюдением медицинского персонала и сиделок.
Судья помолчал, подумав, потом коротко кивнул.
— Принимаю во внимание заключение врача, — сказал он. — Елизавету Николаевну Раевскую признать невменяемой. Направить на принудительное лечение в лечебницу для душевнобольных. Имущество осуждённой переходит в собственность её единственному законному наследнику — Михаилу Николаевичу Елизарову, так как он муж её покойной дочери и брак был оформлен по всем правилам Российского законодательства. Оснований задерживать у меня Елизарова нет, так как нет состава преступления. Но и безнаказанным я его отпустить не могу. Поэтому постановляю выплатить штраф в размере трёхсот рублей в государственную казну. На этом всё.
— Суд окончен! — объявил секретарь.
*******
Анна почувствовала, как от радости, земля уходит из-под ног. Она так переживала, что суд обвинит её Мишеньку в преступлении, но всё обошлось и она обняла его, и они стояли так, не в силах вымолвить ни слова.
— Свободны, — прошептал Михаил. — Мы свободны.
— Свободны, — повторила Анна. — Слава Богу!
К ним подошли Фекла и Захар. Фекла плакала, утираясь уголочком передника.
— Слава Тебе, Господи! — причитала она. — Слава Тебе!
Захар молчал, но в его глазах стояли слёзы.
— Вы молодец, барышня, — сказал он. — И вы, барин. Добились таки правды.
— Мы не одни добились, — ответил Михаил. — Вы с Феклой — главные свидетели. Без вас бы ничего не вышло.
— Бог помог, — сказал Захар. — И правда.
******
Они вышли из здания суда. Дождь кончился, и в разрывах туч показалось солнце. Анна подняла голову, закрыла глаза, чувствуя, как тёплые лучи касаются её лица.
— Что теперь? — спросила она.
— Теперь — новая жизнь, — ответил Михаил. — Мы поедем в Отрадное. Приведём дом в порядок. Откроем школу и больницу, для всех, как мечтала Марья. И будем жить.
— В Отрадном? — Анна вздрогнула. — Там столько страшных воспоминаний.
— Мы создадим новые, — сказал Михаил. — Счастливые. И пусть прошлое останется в прошлом.
Она посмотрела на него и улыбнулась.
— Хорошо, мой дорогой. — сказала она. — Поедем в Отрадное.
Они уже садились в карету, когда к ним подбежал запыхавшийся жандарм.
— Господин Елизаров! — крикнул он. — Господин следователь Серебряков просил вас подождать. Есть новости.
— Какие новости? — спросил Михаил.
Они вышли из кареты и направились снова в здание суда, где их ждал Серебряков. Он отвёл их в сторону:
— У нас нехорошие новости: Горский сбежал. Нашли его лошадь в лесу, но самого нет нигде. Мы установили, что, он пересёк границу и уехал.
Анна похолодела.
— За границу? — переспросила она.
— Да, — кивнул Серебряков. — И я предостерегаю: будьте осторожны. Я уверен, что Горский будет мстить и не успокоится. Он зол на вас обоих, так как читает, что именно вы виноваты во всех его бедах.
— Спасибо вам. — сказал Михаил, бледнея. — Спасибо, уважаемый следователь. Мы будем осторожны.
Они вернулись обратно. Карета тронулась. Анна смотрела в окно на убегающий город, на серое небо, на толпу, которая постепенно рассеивалась. В голове вертелись слова Серебрякова: «Горский будет мстить».
— Как думаешь, следователь прав? — спросила она.
— Думаю, что нет... — ответил Михаил, но в его голосе не было уверенности.
Она прижалась к нему, чувствуя, как холодок страха снова заползает в душу.
Свобода оказалась не такой безоблачной, как ей мечталось...
Продолжение следует...