— Привет, папа. Как жаль, что я тебя никогда не увижу. Мне хотелось бы узнать, какой ты…
Оля стояла в трёх шагах и смотрела на дочь. Та сидела на корточках перед памятником, поправляла цветы. Говорила тихо, почти шёпотом, но в тишине кладбища каждое слово было слышно.
— Папа, я тебя уже старше. Смешно, да?
Нет, это было не смешно… Её малышке двадцать пять лет. Дочь приехала одна, ее муж остался дома с ребенком дома. Оля отошла к старой берёзе, облокотилась на ствол. Пусть дочь поговорит, а потом уже она. У каждой из них есть, что сказать Артёму. Женщина закрыла глаза и всё поплыло.
1989 год. Дворец культуры «Энергетик». Танцы. Ей двадцать лет, она прекрасна, как богиня. Ярко-красное платье, шпильки, укладка. Он подошёл сзади, тронул за плечо:
— Потанцуем?
Такие серые огромные глаза, что в них можно утонуть. Улыбка, как у Гагарина. Зовут Артем, живет с мамой, работает на заводе. Через год они расписались. Через два месяца она забеременела.
Жили у его матери. Та относилась к ней по-доброму, с первых дней называла дочкой. Вязала пинеточки, рыскала в поисках приданого. По вечерам они с мужем придумывали имя для будущего ребёнка.
— Если девочка, то назовём Верой. Если мальчик, то Максим.
Она не знала тогда, что он никогда не увидит дочь. Им казалось, что вся жизнь у них впереди.
Тот день она до сих пор иногда снит в кошмарах. Седьмой месяц беременности, она дома. Муж задерживается с работы. Она даже не волновалась, мало ли, задержался. Позвонил телефон. Сухой безжизненный голос:
— Гражданка Ковалёва? Ваш муж поступил в городскую больницу в тяжёлом состоянии.
Она приехала, но не успела ничем ему помочь. Муж умер, не приходя в сознание. Как во сне она слушала, что произошло. Трое парней попросили закурить. Он дал, понимая, что происходит. Потом у него потребовали деньги. Если бы они были, но их не было. За ответ «нет» его стали бить. Били ногами по голове, по животу, по лицу. Потом обыскали, ничего не нашли, еще раз попинали и ушли. Он остался лежать в луже крови.
Это стало началом ада… На похоронах бабушка Артёма, мать свекрови, Раисы Павловны, как-то странно всхлипнула и упала. Приехала скорая, но толку? Не успели, не спасли, сердце не выдержало.
Снова похороны. Свекровь стояла черная от горя у свежей могилы сына и смотрела на гроб матери. Не плакала и от этого было еще страшнее. Просто смотрела в одну точку.
Через три дня её разбил инсульт. Реанимация, непонятные прогнозы. Она молилась всем богам, чтобы мама Артема выжила. Выжила, только вот левая сторона была парализована, и она с трудом говорила:
— Оля… Артёма… нет… мамы… нет… я… одна…
Она помнила тот момент как сейчас. Повинуясь какому-то безотчетному порыву, взяла свекровь за руку, сильно сжала:
— Вы не одна. Я с вами. Вы же обещали мне помогать, помните?
Через неделю у нее начались схватки. Семь месяцев беременности, недоношенный ребенок. С трудом родила и малышку, какую-то крошечную и полностью синюю, сразу же увезли в реанимацию. Жизнь остановилась. Здесь в реанимации ребенок, там парализованная свекровь, на кладбище муж.
Помогли родители. Пока она металась между больницами, подстраховывали. Когда выписали свекровь, приезжали, кормили, учили держать ложку. В пучине какого-то безудержного горя они сплотились и стали настоящей семьей.
Убийц судили через полгода после смерти Артёма. Нашли, вынесли приговор. Трое молодых парней, по возрасту как ее погибший муж. Они сидели в зале суда с презрительным выражением лица, один даже кому-то махал, скалясь. Мать одного из них, того, что первый начал бить, попыталась броситься с кулаками на Олю, крича, что ее муж спровоцировал ее ребенка.
Им дали всего ничего. Кому восемь, кому двенадцать, а инициатору избиения пятнадцать лет. Она вышла из здания суда как оплеванная. Они забрали из жизни не только Артема, но и его бабушку, да и практически мать. Ее дочь никогда не увидит отца, а она не обнимет мужа. Это закон?
Больше всего ее поразило, что они достаточно быстро вышли. Амнистия, хорошее поведение. Но звери остаются зверьми. Через год одного из них убили в пьяной драке. Зарезали в подворотне, как свинью. Второй сильно пил, спустя время его нашли замерзшим в сугробе. Третий, инициатор, убил свою мать. Ту, которая больше всех рвала глотку, что у нее святой сын.
Она, узнав про все это, только подумала: Почему они жили, а Артём нет? Почему Фемида дала им шанс жить? А моему мужу нет? Ответа не было. Она только знала точно: они — биомусор. И биомусор остаётся биомусором всегда, даже если судья в чёрной мантии считает иначе.
Ее дочь росла. Знала отца только по фотографиям, рассказам мамы и бабушки. Иногда, будто задумавшись, тихонько спрашивала:
— Мам, а папа меня любил бы?
— Очень. Он был бы самым любящим отцом.
— Мне так жаль, мамуля, что он меня не знает. Я бы ему понравилась?
Ей было больно говорить с ней о таких вещах. Больно, когда дочь рисовала папу на праздник 23 февраля, а его нет. Больно, что пошла в первый класс, не держа его за руку. Больно, что он не видел ее выпускной. Больно, что он не кричал с ней от радости в холле института, узнав об поступлении.
Она жила ради дочери. Ни с кем не сходилась, хоть предложений было выше крыши. Даже свекровь как-то сказала, что нельзя жить прошлым. Мол, присмотрись, сколько хороших мужчин. Кстати, вон свекровь. Стоит в полный рост, улыбается. Хорошо ей, спокойно рядом с сыном.
Когда свекровь заболела, шансов практически не было. Но Вера настояла:
— Бабушка, терпи как хочешь. Ты должна увидеть правнука.
И женщина как-то воодушевилась, стала бороться. Химия, облучение, операции. Свекровь продержалась три года. Когда Вера родила, Раиса Павловна, которая уже не могла вставать, открыла глаза, улыбнулась. Погладила крошечную ручку.
— Артёмка, — прошептала она. — Маленький мой Артёмка.
Потом посмотрела на Олю. Глаза ясные, светлые.
— Я иду к сыну. Расскажу, как вы живёте. Вас к себе не зову, рано не жду.
Она закрыла глаза и ушла тихо через два часа. Она же всю ночь не спала, рыдая, как проклятая. На похоронах тихонько прошептала:
— Передайте Артёму, что я его всегда буду любить.
Тряхнув головой, она отогнала воспоминания. Дочь всё ещё стояла на коленях перед памятником.
— Папа, мне так хочется, чтобы ты был рядом. Артёмка тебя не знает. А я знаю по маминым рассказам, по фотографиям. По тому, как она смотрит на твой портрет. Ты прости, что приезжаю редко, — голос Веры дрогнул. — Много дел. Но я тебя люблю и помню.
Оля отошла от берёзы, подошла ближе. Встала за спиной дочери.
— Он тебя любит. Просто знай это.
Вера встала, отряхнула джинсы и отошла. Оля посмотрела на памятник, на даты. Родился, чуть-чуть прожил, потом жестоко убили.
— Ты был бы лучшим отцом, Артём, — сказала она тихо. — Ты был бы на её выпускном. Сидел бы под дверью операционной, когда ей аппендицит вырезали в пятнадцать. Вёл под руку на свадьбе. Нянчил бы внука.
Она замолчала. Ветер шевелил сухую траву.
— А теперь ты просто смотришь на нас сверху раз в год, когда мы приезжаем. Если смотришь вообще. Дай бог, если видишь.
Они еще немного посидели, потом пошли к машине. Уезжая, она посмотрела в зеркало заднего вида. Кладбище. Памятники. Пустота. Она точно знала: где-то там, наверху, Артём всё видит. И Раиса Павловна тоже. Им есть что рассказать друг другу. А ей — кого помнить.
Не забывайте про подписку и лайк. Если что, есть еще интересные рассказы:
Если понравился рассказ, то прошу поддержать финансово для покупки подписки "Орфограммка":