Не родись красивой 209
— Давай, иди, собирайся. Машина завтра пойдёт на станцию с раннего утра. Гляди, не проспи, - Павел Еварестович произнёс долгожданные слова.
Колька и впрямь уже едва понимал, как держать себя в руках.
— Да я... да я... — от радости он не мог выговорить ни слова связно. — Павел Еварестович, благодарю! Павел Еварестович, век помнить буду! Павел Еварестович, желаю вам всего хорошего!
Слова сыпались из него беспорядочно, горячо, почти по-детски. Он сейчас готов был благодарить весь свет к.
— Ладно, иди, иди, — отмахнулся Павел Еварестович. Потом прищурился: — К кому ты там рвёшься?
— Да ни к кому, — тут же опешил Колька. — Маманя и папаня ждут.
— Ну давай, иди тогда к своей мамане.
Колька схватил узел, почти выбежал из дома начальства и поспешил туда — к своей сосне.
Он шёл быстро, почти бегом, и сам не чувствовал под собой земли. Сердце билось так сильно, что казалось, его стук слышен во всей округе. Всё в нём сейчас жило одной мыслью: завтра. Завтра он уедет. Завтра лагерь останется позади.
И даже воздух вокруг будто переменился. Теперь Николай чувствовал не усталость, не страх, не привычную лагерную сдавленность, а одну только ослепительную, почти нестерпимую радость освобождения.
Под сосной Колька развязал узел и ахнул.
В нём лежали жестяные банки. Консервы, пряники, сахар. Целое богатство.
— Вот это да... — прошептал Николай.
Он тут же присел на корточки и стал раскапывать свои припасы. Земля под сосной была сухая, сыпучая, корни тянулись в стороны, и руки у него дрожали уже не от холода, а от нетерпения. Он соединил всё вместе, потом залез на дерево и привязал узел верёвкой повыше, чтобы с утра только снять и сразу забрать с собой.
Завтра.
Уже завтра.
От этой мысли сердце у него снова ударило сильно и радостно.
Потом он побежал к счетоводу. Павел Еварестович ведь говорил про премию. И там, в конторе, ему действительно выписали десять рублей. Это была половина его воинского жалованья. Уже деньги. Весомые. Всё своё жалованье Николай каждый месяц отправлял Ольге. А эти деньги можно было взять с собой. И приехать к ней не с пустыми руками.
«На первое время хватит», — радовался Николай, расписываясь в ведомости.
Он смотрел на эти рубли почти с нежностью. Не потому, что был жаден до денег, а потому, что видел в них уже не казённую плату за службу, а часть своей новой жизни.
Всю ночь он не спал.
От волнения сон пропал совсем.
Ранним утром лагерь ещё жил своей предрассветной жизнью — тяжёлой, сонной, серой, — а Колька уже покидал стены этой неимоверно тяжёлой службы. Всё вокруг оставалось прежним: забор, будки, бараки, охрипшие голоса, холодное утро. Но для него самого мир уже сдвинулся. Уже отступил. Уже стал прошлым.
Когда сел на машину, не замечал ни холодного ветра, ни уже осенней утренней свежести. Всё это осталось где-то снаружи. Внутри у него было только одно — дорога из тьмы.
Даже сидя в поезде, Николай всё ещё боялся поверить своему счастью.
Ему казалось, что сейчас кто-нибудь окликнет, остановит, снимет с места, вернёт обратно, скажет, что вышла ошибка. И потому, когда состав наконец тронулся, что-то внутри у него окончательно оборвалось и разжалось. Слёзы сами потекли по лицу.
Он украдкой вытирал их, отворачивался к окну, но успокоиться не мог. Это были не слёзы слабости. Не жалость к себе. А то великое, тяжёлое облегчение, которое приходит к человеку, когда слишком долгий мучительный путь пройден.
Он сидел у окна, с узлом у ног, с дорожной пылью на сапогах, и смотрел, как уходит назад чужая земля.
И очень надеялся. Нет, был уверен: впереди его ждёт светлая полоса.
**
Кондрат шёл в приют. Он обещал Полине узнать насчёт Митьки. Да и сам давно уже носил в себе эту необходимость. Честно говоря, ему и самому нужно было знать, как живёт парень.
Вина перед Мариной жила в Кондрате тяжёлой занозой. И чем дальше шло время, тем больше он об этом думал. Но голова, привыкшая раскладывать всё по полочкам, упрямо удерживала его от бесплодного самоедства.
Не по своей воле он тогда не приехал вовремя. Совсем не по своей. И ведь возвращался с решением жениться. Думал связать свою жизнь с Маринкой, не по любви, нет, но по совести, по мужской обязанности, как ему тогда представлялось правильным. Только девушки уже не было.
Конечно он тогда испытал облегчение. Не боль, не утрату — именно облегчение. Потому что не любил Маринку. Потому что душой всё равно был не с нею. И это воспоминание теперь резало его особенно жёстко. Но рядом с этой правдой стояла и другая: если бы он только знал, что она ждет дитя, он бы сделал всё, чтобы изменить ход событий. Всё, что было в его силах. Но случилось то, что уже не исправить. И если Марине уже было не помочь, то у неё оставался брат.
И перед этим братом, перед последней живой ниткой, что осталась от той семьи, Кондрат чувствовал обязанность. Помочь ему. Не дать исчезнуть. Не оставить одного на краю.
…Осенний день выдался дождливым и холодным. Дождь шел мелкий, въедливый, тот, что не льёт стеной, а медленно пропитывает всё — землю, воздух, одежду, душу. Кондрат шёл быстро, подняв воротник шинели, но сырость всё равно пробиралась под сукно. Когда он вошёл в здание детского дома, тепла там не почувствовал. От голых стен тянуло стылой казёнщиной, сыростью и бедностью. Воздух был тяжёлый, смешанный с запахом мокрой одежды, похлёбки и детского жилья, в котором слишком мало уюта и слишком много вынужденного порядка.
Кондрат остановился на пороге, огляделся и почувствовал, как в груди неприятно сжалось. Именно сюда он когда-то отправил Митьку — в это холодное казённое существование, где выжить можно, а вот жить — уже как придётся. И всё же он тут же одёрнул себя: тогда иного выхода не было. Здесь, как ни скудно, у мальчишки хотя бы была крыша над головой, миска еды и шанс не сгинуть на улице.
Не успел Кондрат войти, как человека в форме сразу заметили. Уборщица, тётя Дуся, всполошилась, торопливо вытерла руки о передник и поспешила сообщить Семёну Семёновичу, директору детского дома. Тот, не теряя времени, сразу пошёл узнать, что за гость явился в их учреждение.
Кондрат стоял у самого порога в невольной растерянности. Пол был только что вымыт, ещё блестел сырыми разводами, и ступать по нему грязными сапогами он не решался. Он чувствовал себя неловко: и ждать было неудобно, и пройти дальше — тоже.
Навстречу ему вышел мужчина невысокого роста, лет пятидесяти, в очках. Лицо у него было усталое, суховатое, но взгляд внимательный.
— Здравствуйте, товарищ, — проговорил он, пытаясь улыбнуться.
Улыбка вышла натянутой и сразу выдала внутреннее напряжение. Появление служивого человека ничего хорошего не обещало, и директор уже готовился к неприятному разговору.