Бабье лето пришло в деревню неожиданно — тихое, тёплое, с паутиной, летающей в прозрачном воздухе, и с запахом прелых листьев, смешанным с дымком от печей. Солнце светило по-осеннему ласково, без летней злости, и тени от тополей ложились на землю длинные, прохладные.
В понедельник Маруся вышла на работу — на ферму, к коровам. Она шла по деревенской улице, несла в руке подойник, и спиной чувствовала, как из-за заборов, из-за шторок на окнах на неё смотрят. Смотрят и шепчутся.
Она не оборачивалась. Шла прямо, подняв голову, хотя внутри всё сжималось от этих невидимых взглядов.
На ферме было шумно — коровы мычали, звякали вёдра, пахло парным молоком и навозом. Маруся прошла к своей бурёнке, Зорьке, привязала её, присела на низенькую скамеечку. Но едва она взялась за вымя, как почувствовала — на неё смотрят.
Косые взгляды.
Бабьи. Острые, как иголки.
Вот Фёкла, старая сплетница, переглянулась с Дуськой и что-то шепнула, прикрыв рот ладонью. Вот Варька, молодуха, отвернулась слишком быстро, будто боялась, что Маруся заметит её любопытство. А Танька, та вообще не скрывала — уставилась в упор, даже голову наклонила, как курица.
Маруся стиснула зубы и принялась доить. Молоко звонко било в подойник — тук-тук-тук. Этот звук успокаивал, заглушал шёпот за спиной.
Но шёпот не заглушался.
— Слышала? Вернулся…
— Да не один же, сказывают…
— На немке женился. Вот дела-то…
— А к Маруське подселился. Позорище-то…
Маруся доила, не поднимая головы. Пальцы её работали привычно, но внутри всё кипело. Она знала, что рано или поздно кто-нибудь подойдёт. И не ошиблась.
— Марусь!
К ней шла Наташка — подружка, с которой они вместе ещё в девках бегали на речку. Наташка была круглолицая, румяная, с вечной улыбкой на губах. Но сейчас улыбка была какой-то… виноватой, что ли.
— Марусь, привет, — Наташка присела рядом на корточки. — Ты как?
— Нормально, — ответила Маруся коротко.
Наташка помолчала секунду, покрутила в пальцах соломинку, потом не выдержала:
— Марусь, слышала я… бабы болтают. Твой Кузьма домой вернулся, да не один. Ещё и на немке женился… — Наташка покачала головой, цокнула языком. — Это ж его как головой-то ударило, чтоб такое… И не стыдно им, поселились у тебя…
Она хихикнула — нервно, неловко, будто не знала, куда деть свои руки.
Маруся оторвалась от дойки, медленно выпрямилась. Посмотрела на Наташку долгим, тяжёлым взглядом.
— А вам какое дело до моей жизни? — спросила она тихо, но в голосе её звенел металл. — В своей разбирайтесь. А мы без вас как-нибудь…
Она встала, подхватила подойник с парным молоком и, не глядя на Наташку, толкнула её плечом — не сильно, но достаточно, чтобы та отшатнулась. Прошла мимо, не оборачиваясь.
— Маруся! — крикнула Наталья вслед. — Ну не обижайся ты! Я ж как лучше хотела!
Но Маруся уже вышла из коровника. На улице она остановилась, прижалась спиной к тёплому бревенчатому срубу, закрыла глаза. Губы её дрожали.
«Как лучше… — подумала она горько. — Все они хотят как лучше. А получается — как всегда».
Она вздохнула, поправила платок и пошла домой.
***
Дни стояли ясные, сухие — самое время копать картошку.
Участок у Маруси был невеликий, но картошка уродилась на загляденье — крупная, ровная, золотистая на срезе. Всем на зависть. Соседи уже шептались: «Везёт же Маруське, хоть мужа и нет, а земля родит».
В то утро Кузьма встал рано — ещё затемно. Надел старую рубаху, вышел в огород с лопатой на плече.
Маруся и Эмма вышли позже, когда солнце уже поднялось над лесом и начало припекать.
Кузьма копал — широко, размашисто, по-мужски. Лопата входила в землю легко, будто сама просилась. Он поддевал куст, выворачивал, и крупные клубни рассыпались по тёмной, пахнущей чернозёмом борозде.
Маруся шла следом, собирала картошку в ведро. Руки её быстро, привычно шарили в земле, отбрасывая мелкую и гнилую, оставляя крупную, ровную.
Эмма трудилась рядом — брала полные вёдра, таскала их к общей куче под старой яблоней. Девушка была не из крепких — руки у неё тонкие, жилистые, но работала она молча, упрямо, не жалуясь. На лбу у неё выступила испарина, рыжая коса растрепалась, выбившиеся пряди прилипли к щекам.
Маруся покосилась на неё, хотела было сказать: «Передохни», — но промолчала. Не хотела показывать, что замечает.
Кузьма тоже поглядывал на Эмму — обеспокоенно, даже виновато. Один раз хотел бросить лопату, подойти, помочь, но Маруся остановила его взглядом. Холодным, твёрдым.
— Копай давай, — сказала она. — До вечера управиться надо.
Он вздохнул, вытер пот со лба рукавом и снова взялся за лопату.
К вечеру управились.. Куча под яблоней выросла большая, золотистая, красивая. Маруся села на завалинку, вытерла лицо подолом фартука. Эмма опустилась рядом — тяжело, устало, даже не глядя, куда садится.
— Тяжело? — спросила Маруся неожиданно для самой себя.
Эмма кивнула, вытирая лицо платком.
— Но хорошо, — сказала она с акцентом. — Я люблю работать на земле. Дома, у нас был огород. Мама… мама сажала картошку. Я помогала.
Она замолчала, и в глазах её появилась та глухая, застывшая боль, которую Маруся так хорошо знала. Боль потери.
Маруся отвернулась. Не могла смотреть на это — слишком своё, слишком понятное.
***
К вечеру баня надышала жаром.
Маруся любила это дело — истопить баню по-чёрному, чтобы дым выходил в волоковое окно, а стены были чёрными от сажи, как в кузнице. Она подкладывала берёзовые дрова — они горят жарко и пахнут сладко — и ждала, пока камни раскалятся добела.
Когда баня была готова, она позвала Кузьму и Эмму.
— Идите первыми, — сказала она, подавая им чистое бельё и берёзовый веник. — Я потом.
Кузьма взял веник, посмотрел на Марусю — долго, с каким-то новым, жадным выражением. Она отвела глаза.
— Иди, — повторила сухо. — Чего уставился?
Они ушли вдвоём — Кузьма и Эмма. Маруся осталась в избе, присела к окну, стала перебирать сухую фасоль — пересыпала из одной миски в другую, перебирала, отделяла хорошие зёрна от плохих. Руки делали своё дело, а мысли улетали куда-то далеко.
Она думала о том, как когда-то они с Кузьмой парились в этой же бане — молодые, счастливые, смеющиеся. Как он хлестал её веником — не больно, а игриво, и она визжала, как девчонка. Как потом выбегали на крыльцо и падали в сугроб — разгорячённые, голые, и им было жарко даже в мороз.
Теперь всё не так. Теперь он в бане с чужой бабой. А она сидит одна и перебирает фасоль.
«Правильно, — подумала Маруся. — Так и должно быть. Она ему жена. Она с ним и париться должна».
Но сердце ныло — глухо, тупо, как зуб перед дождём.
Через час Кузьма и Эмма вернулись — раскрасневшиеся, распаренные, пахнущие берёзой и дымом. Эмма выглядела счастливой — впервые за эти дни. Глаза её блестели, на щеках горел румянец.
— Хорошая баня, — сказала она Марусе. — У нас тоже бани есть, но не такие. Ваши — лучше.
— Иди в избу, чай пей, — ответила Маруся, не глядя на неё. Она взяла чистое полотенце, новое мыло и пошла в баню.
***
В бане было темно и жарко. Маруся зажгла маленькую керосиновую лампу — тусклый жёлтый свет разлился по чёрным, закопчённым стенам, осветил полок, каменку, ведро с холодной водой.
Она разделась, сложила одежду на лавку, набрала ковш воды, плеснула на камни. Пар поднялся белым облаком, жаркий, влажный, обжёг лицо. Маруся вздохнула полной грудью — хорошо-то как.
Она забралась на полок, села, поджав под себя ноги, и закрыла глаза.
Пар обволакивал тело, размягчал мышцы, пробирался в самые кости. Маруся сидела и думала.
О жизни думала. О своей. О том, как она живёт последние дни — неправильно, не по-людски.
«Так нельзя, — сказала она себе мысленно. — Нельзя так жить».
Кузьма — взрослый мужик. Тридцать два года ему. Ему бы дом свой, жену рядом, детей.
«Пусть забирает свою Эмму, — решила Маруся. — Пусть живут где-нибудь в другом месте. Дом у него здесь, в деревне. Родительский. Почему бы нет?»
Отец Кузьмы, старый Егор, передал уже намедни через соседку: «На порог не пущу ни его, ни тем более его вражину.. Я немок в своём дому не потерплю».
Маруся вздохнула. Жёсткий человек Егор, непреклонный. И обида его можно было понять — сын десять лет считался мёртвым, а вернулся — и не к отцу, а к чужой бабе. И не один, а с немкой.
«А что она ему немка сделала? — подумала Маруся. —"Она же не воевала,не убивал... Сирота. Такая же, как я, по сути».
Она открыла глаза, плеснула ещё воды на камни. Пар зашипел, взметнулся до потолка. Жар стал почти невыносимым.
И в этот момент скрипнула дверь.
Маруся вздрогнула, прикрылась руками.
— Ты чего сюда заперся! — крикнула она, узнав в темноте широкую фигуру. — К жене иди!
Но Кузьма не ушёл. Он закрыл за собой дверь, шагнул в глубь бани. Лампа осветила его лицо — красное от пара, с мокрыми, прилипшими ко лбу волосами. Глаза его блестели — странно, тревожно.
— А я и так к жене, — сказал он глухо.
Он подошёл к полку, схватил Марусю за плечи — крепко, до боли. Пальцы его впились в её кожу, горячие, шершавые.
— Как же я скучал по тебе, — заговорил он шёпотом, почти задыхаясь. — Свет ты мой… люблю тебя, Маруся. Сил нет. Я каждую ночь о тебе думаю. Каждую минуту. Ты прости меня, дурака, прости… Но я без тебя не могу. Ты слышишь? Не могу.
Маруся попыталась оттолкнуть его, вырваться. Но руки его были как железные — не сдвинуть.
— Одурел, что ли, Кузьма? — прошептала она, и голос её дрожал. — Одурел совсем? А она? А Эмма? Она жена тебе!
— Она — не ты, — ответил он хрипло. — Она — добрая, хорошая. Я её уважаю. Я ей благодарен. Но люблю — тебя. Всегда тебя любил. Даже когда не помнил — тело помнило. Душа помнила.
Он притянул её к себе, прижался лицом к её мокрым волосам.
Маруся замерла.
Десять лет одиночества. Десять лет пустоты. Десять лет она спала одна, обнимала подушку по ночам и шептала в темноту его имя. Десять лет она хранила себя — для него. Для того единственного, кто ушёл и не вернулся.
И вот он здесь. Живой. Горячий. Пахнущий берёзой и дымом.
И чувства — те самые, давние, которые она думала похоронить навсегда, — вдруг вспыхнули с новой силой. Как сухая трава от искры. Как порох от огня.
Она перестала сопротивляться.
Руки её, сначала слабо, а потом всё крепче, обвили его шею. Она прижалась к нему — вся, без остатка, забыв про стыд, про страх, про то, что будет завтра.
Стыдно будет потом. Очень стыдно.
А сейчас она наслаждалась его близостью, его любовью. Сейчас она снова чувствовала себя молодой, желанной, живой. Сейчас она была той девчонкой, которая бегала с ним на речку и украдкой целовалась за сараем.
В бане было жарко. Темно. Пахло берёзовым веником и потом.
Им никто не мешал.
***
Маруся вернулась в избу позже, чем Кузьма.
Она шла от бани медленно, переставляя ноги с трудом — не от усталости, а от того, что внутри всё дрожало мелкой, противной дрожью.
В избе горела лампа. Эмма хлопотала у стола — накрывала ужин. Поставила тарелки, разложила ложки, нарезала хлеб. Делала она это неторопливо, спокойно, как будто ничего не случилось.
Как будто она не знала.
У Маруси горели щёки. Она не могла поднять глаз — ни на Эмму, ни на Кузьму. Стыд обжигал её изнутри, как тот самый банный жар.
«Что я наделала? — думала она с ужасом. — Что я наделала, Господи? Она же человек. Она ему жизнь спасла. А я… я у неё мужа украла. Прямо у неё из-под носа».
Она села за стол — на самый край, подальше от Кузьмы.
Кузьма сидел напротив, поглаживая усы, и вид у него был довольный, расслабленный, как у сытого кота. Он посмотрел на Марусю, усмехнулся чему-то своему.
— С лёгким паром, Маруся, — сказал он притворно-спокойно. — Присаживайся к столу. Ужинать будем.
Маруся ничего не ответила. Только сжала под столом руки в кулаки, чтобы не дрожали.
Эмма поставила на стол миску с тушёной картошкой, села рядом с Кузьмой — близко, по-хозяйски. Налила ему щей, положила хлеба. Себе — тоже.
— Кушайте, — сказала она просто. — Картошка горячая.
Она вела себя как обычно. Спокойно, ровно, без тени подозрения. Или делала вид? Маруся не могла понять. Эммино лицо было безмятежным — веснушчатым, чуть уставшим, но безмятежным.
«Неужели не догадалась? — подумала Маруся. — Или догадалась, но молчит?»
Она украдкой взглянула на Эмму. Та ела медленно, аккуратно, не поднимая глаз. Но уголки её губ чуть подрагивали.
Маруся опустила голову и принялась за еду. Еда не лезла в горло — картошка казалась резиновой, хлеб — сухим. Она давилась, но жевала, потому что надо было делать вид, что всё нормально.
А сама думала: «Господи, как же мне стыдно. Стыдно перед ней. Перед собой. Перед Богом. Что же теперь будет?»
Лампа коптила, бросая тени на стены. За окном темнело, и где-то далеко-далеко за лесом громыхала последняя летняя гроза — глухо, равнодушно, будто предупреждая о чём-то.
Продолжение следует...