Здание старого райотдела милиции стояло на пригорке, вросшее в землю ещё купеческими подвалами. Стены здесь были толщиной в сажень, а лестница на второй этаж — дубовая, с выбитыми за сто лет ступенями. Днём она скрипела весело и деловито, принимая на себя тяжесть кирзовых сапог. Ночью же, когда оставались только дежурная смена да тишина, песня у лестницы становилась друго
К двум часам ночи, если город засыпал и телефон молчал, наступал законный час отдыха. Один оставался внизу, у пульта и «тревожной кнопки». Второй уходил наверх, в комнату отдыха — каморку с продавленным диваном, пахнущую старым табаком и казённым сукном. Спать разрешалось час, не раздеваясь, вполглаза.
Вот только сон там был неспокойный.
Сначала снизу доносился стук. Сухой, деревянный — будто кто-то пробует пол клюкой. А потом оживала лестница. Скри-ип… пауза… шарк. Скри-ип… шарк. Хромой поднимался.
Молодой сержант Петька Лосев, лежавший лицом к двери, в первую такую ночь чуть не поседел. Тело налилось свинцом, веки не слушались, а в проёме, в сером свете уличного фонаря, проступил силуэт. Росту в нём было — чуть больше метра. Карлик с широкими плечами и несуразно большой головой и фигура стояла, покачиваясь, опираясь на сам воздух.
Петька потянулся к кобуре. Рука легла на холодную ребристую рукоять «макарова» с такой силой, что побелели костяшки. Он хотел вскочить, заорать, спустить предохранитель — но не мог даже шевельнуть пальцем. Страх придавил его к дивану больше жизни. Казалось, сама смерть заглянула в комнату и не даёт дышать.
Силуэт постоял, покачался и растворился. Петька ещё долго лежал, слушая, как колотится сердце, и не разжимал руку на пистолете.
Наутро он посмотрел на своего сменщика, старого прапорщика Михалыча. Тот пил чай из гранёного стакана и смотрел в окно. По глазам было видно — тоже слышал. Но оба промолчали. Не принято было у них о таком говорить. Мужское дело, милицейское.
Развязку принесла цыганка.
Звали её Рада. Взяли её за спекуляцию — торговала у вокзала венгерскими кожаными сапогами без чека, «фирмóй». Бабка была шумная, в цветастых юбках, вся в монистах и перстнях. Сидела в «обезьяннике», ждала оформления, но скучать себе не давала.
— Слушай, красавец! — крикнула она Петьке, когда тот проходил мимо решётки. — Невеста у тебя на пороге! Рыжая, конопатая, с синими глазами. Через месяц свадьбу играть будешь!
Петька только хмыкнул. У него и девушки-то не было.
— А ты, — повернулась Рада к старшему лейтенанту Гришину, который заполнял протокол, — сына жди. В августе родится. Крепкий будет, горластый.
Гришин улыбнулся в усы. Жена его и правда была на сносях, но срок ставили на сентябрь.
Потом Рада вдруг посмотрела в тёмный угол коридора, куда падала тень от лестницы, и голос её стал другим — тихим, без базарной весёлост
— А у вас, начальнички, покойник бродит. Неупокоенный. Не захороненный и не отпетый. Хромой. Вы его не бойтесь, он зла не держит. Ему обидно, что он в мешке гниёт, как вещь какая.
В коридоре повисла звенящая тишина. Петька с Гришиным переглянулись. Тут из дежурки вышел Михалыч, и по его лицу было видно — он всё слышал.
— Видел? — спросил Петька одними губами.
Михалыч молча кивнул.
Оказалось — видели все. Каждую ночь, в час дежурного сна. Кто силуэт, кто просто скрип неровный. Но молчали, как сговорились.
Стали рыться в памяти и в старых журналах. Завхоз, старшина Коля, вдруг хлопнул себя по лбу:
— Мужики! А помните кости из оврага? У Чертова моста?
История всплыла, как мутная вода. Лет пять назад, глухой осенью, приехал в район бизнесмен из Москвы. Не то по грибы, не то просто побродить по лесу. Один. И сгинул. Искали долго, объявления висели по всей округе. Потом нашли скелет через год, полтара в овраге, почти чистый, зверьём обглоданный. Кости отправили на экспертизу в область. ДНК-анализ подтвердил — тот самый москвич. Дело закрыли. Сообщили родственникам. Те ответили сухо: «Поняли. Спасибо за службу». И всё. Никто не приехал. Даже ни разу не позвонил.
Так и лежали кости с тех пор на первом этаже, в каморке вещдоков, в обычном рогожном мешке. Под старыми папками и конфискованными самогонными аппаратами
— А нога? — спросил вдруг Гришин, и голос его сел. — У него же одна нога короче.
Коля вытер лоб ладонью.
— В протоколе записано: «отсутствует верхняя часть левой бедренной кости». Зверь уволок, видать. Потому и хромал…
В ту же ночь, после смены, милиционеры не разошлись по домам. Скинулись молча, кто сколько мог. Купили простой сосновый гроб и место нашли на старом кладбище, где разрешали подзахоронения. Достали мешок из каморки. Брали его осторожно, почти нежно. Переложили кости в гроб, укрыли белой простынёй. Креста не было, имя одно на табличке. Прибили бирку с номером уголовного дела — чтобы знали: здесь лежит человек. Не вещь.
Закопали в подмёрзшую землю. Постояли молча, покурили. Молитв никто не знал, но каждый про себя попросил у покойного прощения.
Вернулись в отдел. Следующая ночь выпала ясной и тихой. На дежурство заступил Михалыч. Он поднялся на второй этаж, лёг на диван и приготовился к привычной борьбе со сном.
Тишина стояла такая глубокая, какой в этих стенах не слышали никогда. Лестница молчала. Половицы не скрипели.
Больше хромой силуэт не приходил.
А через месяц Петька Лосев и правда женился. На рыжей, конопатой бухгалтерше из ЖЭКа, с синими, как озёра, глазами. Свадьбу играли шумно, всем отделом гуляли.
В августе у Гришина родился сын. Крепкий, горластый. Назвали Степаном.
И только иногда, в самые глухие зимние ночи, дежурному внизу казалось, что сверху доносится не скрип, а лёгкий, сухой стук. Будто кто-то благодарит, постучав согнутым пальцем по деревянной двери. Но теперь от этого стука никто не хватался за кобуру. Наоборот, в казённых стенах становилось чуть теплее и спокойнее. Словно и за этим дубовым столом, и за этим продавленным диваном присматривал теперь кто-то свой. Упокоенный. Захороненный. Почти родной.