Я заметила, что он стал пахнуть чужим домом.
Не женщиной. Именно домом. Чужим супом, чужим порошком, чужими обоями, которые пахнут клеем, если их на днях клеили. Сергей сел ужинать, и я уловила этот запах через стол, тонкий, неразборчивый, но точно не наш.
– Ты где был? – спросила я.
– Задержался. Пробки.
Больше ничего. Он макнул хлеб в суп и смотрел в тарелку.
Двадцать один год вместе. Я знаю его затылок лучше, чем своё лицо в зеркале. И я знала: он врёт. Не нагло, не придумывая историю. Просто не говорит. А это хуже.
Первый вечер был в понедельник.
Он пришёл в двадцать три сорок. Я уже легла, но не спала. Слышала, как он снимает ботинки в коридоре, как долго моет руки, как открывает холодильник и стоит перед ним минуту, будто забыл, зачем пришёл.
– Не ел? – спросила я через дверь.
– Перекусил.
В спальне он разделся в темноте и лёг с самого края. Это было новое. Обычно он ложился рядом, клал ладонь мне на поясницу и засыпал за минуту. А тут лежал, как вытянутая струна, и дышал слишком ровно. Так дышат, когда не спят, но делают вид.
Я не стала спрашивать.
Я решила, что устал, что проект, что возраст. Сергею сорок четыре, и последние полгода он жаловался на спину. Может, правда, задержался. Может, правда, пробки.
Хотя пробок в нашем районе после восьми вечера не бывает.
Вторник.
Утром всё было как обычно. Он брился, я варила кофе, Лёша, наш старший, уехал на пары, младшая Катя ещё спала. Сергей поцеловал меня в висок, взял ключи от машины и сказал:
– Я сегодня, может, снова поздно.
– Снова пробки?
Он посмотрел на меня секунду дольше, чем нужно.
– Работа.
И ушёл.
Я стояла у окна и смотрела, как он выезжает со двора. Его машина серая, ничем не примечательная. Он её мыл каждую субботу двадцать лет подряд. Сейчас она была грязная, с подтёками по бокам. Это тоже было новое.
В тот день я позвонила на работу. Не ему, а секретарше. Придумала, что забыла, во сколько ужин у его начальника в пятницу.
– Сергея Юрьевича сегодня уже нет, – сказала Лена. – Он сегодня полдня только был. Уехал в час.
Я сказала «спасибо» и положила трубку.
Села на табуретку в коридоре и сидела долго. Кажется, минут двадцать. Потом встала и пошла чистить картошку.
Картошку я чистила медленно, слой за слоем снимала кожуру, и она падала в пакет, и пакет становился тяжелее. Мне казалось, что я чищу не картошку, а что-то другое, что никогда не дочистится.
Он снова пришёл в двадцать три с чем-то.
– Работал?
– Работал.
– Где?
– В офисе.
Я кивнула. Я не стала говорить, что звонила. Почему-то не стала. Иногда лучше посмотреть, куда он сам зайдёт.
Ночью я лежала и думала. У меня было две версии. Первая, понятная, страшная, обыкновенная, женщина. Вторая, деньги. Долги, кредит, потерял работу, не хочет говорить. Про третью я не думала. Третью мне не давал придумать страх.
Я встала в три и пошла на кухню пить воду. В коридоре на вешалке висел его пиджак. Я подошла и посмотрела. Потом залезла во внутренний карман.
Там был чек.
– Магнит, – улица Красноармейская, 74. Литр молока, буханка – Дарницкого, – банан, две пачки геркулеса, детская зубная паста со вкусом жвачки.
Улица Красноармейская на другом конце города. У нас в районе своих четыре «Магнита». Детскую зубную пасту у нас никто не ест, потому что Лёше двадцать, а Кате шестнадцать.
Я положила чек обратно и пошла на кухню. Пила воду прямо из-под крана и смотрела в окно. Там горел один фонарь и сидела кошка. Кошка смотрела на меня. Я на неё.
Среда.
Я проснулась с сухим горлом и твёрдым решением. Я не буду спрашивать. Я буду смотреть.
Женщины моего возраста знают. Если спросить прямо, получишь прямой ответ. А прямой ответ это почти всегда удобный ответ. Мне нужен был другой.
Я открыла его второй телефон. Он у нас общий, старый, с разбитым экраном, мы держим его для поиска, если основной теряется. В приложении «Найти» я нашла его номер. Серёжина точка мигала на Красноармейской.
Там, где «Магнит».
Я увеличила карту. Дом семьдесят четыре. Пятиэтажка хрущёвского типа, серая, с балконами, завешанными старыми одеялами. Во дворе детская площадка, качели, продуктовый.
Серёжа сидел там уже час.
Я смотрела на мигающую точку и не понимала ни одного своего чувства. Мне хотелось позвонить. Мне хотелось разбить телефон. Мне хотелось поехать туда прямо сейчас. И ещё, больше всего, мне хотелось не знать.
Я закрыла приложение. Налила себе чай. Чай остыл, пока я к нему подходила.
В обед позвонил Лёша. Он звонит всегда в обед, это его привычка с первого курса.
– Мам, ты чего?
– Ничего. А что?
– Голос у тебя.
– Устала, Лёш. Спала плохо.
– Папа дома был?
Он спросил это просто так, между прочим. Лёша не подозревал ничего, но я вздрогнула.
– Был. На работу ушёл.
– Ну ладно. Я вечером ещё позвоню.
Он положил трубку. Я сидела с телефоном в руке и думала, что соврала сыну. В первый раз в жизни. Не о конфетах, не о плохой оценке по черчению в четвёртом классе. О нас с Серёжей.
Вечером он снова пришёл поздно.
Волосы мокрые, видимо, попал под дождь. Дождь был короткий, прошёл в полдевятого. А он пришёл в полдвенадцатого.
– Чай будешь?
– Нет. Спасибо.
Он сел на диван и включил телевизор. Шли новости. Он смотрел на экран, но явно не слышал. Я видела это по его шее, напряжённой, вытянутой. У него такая шея становится, когда он решает в голове какую-то задачу. У него лицо может быть спокойным, а шея выдаёт.
Я села рядом.
– Серёж.
– М.
– У тебя всё хорошо?
Он повернулся. Посмотрел долго. В его глазах было что-то, что я не могла назвать. Не вина. Не страх. Скорее усталость человека, который несёт что-то тяжёлое и не может поставить.
– Всё хорошо, Ир.
– Честно?
Он помолчал.
– Честно не всё. Но это не про нас. Правда.
Я кивнула. Встала и пошла в спальню. На пороге обернулась.
– Если захочешь рассказать, я готова.
Он опустил голову. Я ушла.
Четверг.
В четверг я поехала к Зине. Зина моя подруга с восемнадцати лет, и мы с ней обсуждали всё, кроме, может быть, самого страшного. Сейчас я везла ей как раз самое страшное.
Мы сидели у неё на кухне, пили чай с лимоном, и я всё рассказывала. Про запах, про чек, про Красноармейскую, про детскую зубную пасту.
Зина слушала молча. У неё хорошая черта. Она не перебивает.
– Что думаешь? – спросила я в конце.
Она подула на чай.
– Думаю, что ты не спишь третью ночь.
– Зин.
– Ир. Я тебе скажу, что я думаю, но ты сначала выпей чай. У тебя руки трясутся.
Я выпила. Руки правда тряслись.
– Я думаю, – сказала она, – что ты уже всё себе придумала. И это самое опасное. Мы с тобой обе в этом возрасте, когда муж начинает вести себя странно, и мы сразу знаем, что это такое. А иногда это не это.
– А что ещё это может быть?
Зина посмотрела в окно.
– У моего брата, помнишь, был случай. Лет семь назад. Тогда он каждый вечер куда-то ездил. Жена с ума сходила. А оказалось, он отцу помогал. Отец у него в другом конце города жил, с деменцией. Брат просто не хотел нагружать жену, она ругалась с отцом. Вот и молчал два месяца.
– Его отец жил?
– Жил. Просто брат никому не говорил, пока не пришлось.
Я смотрела в чашку.
– У Серёжи отец умер двенадцать лет назад.
– Я не говорю про отца, Ир. Я говорю про то, что бывает по-разному.
Домой я ехала в маршрутке и смотрела в окно.
Мимо шли люди, дома, реклама банков, зима ещё не отпустила, но снег уже был чёрный по краям дорог. Я думала о том, что за двадцать один год я узнала о Серёже почти всё. Как он засыпает. Как он злится. Что он ест в самолёте и что пьёт на поминках. Как он говорит с тёщей. Как он молчит, когда болит голова.
И всё же сейчас я не знала его совсем.
Пятница. Пятый день.
В обед я зашла в его шкаф. Просто открыла дверцу и стала смотреть на его рубашки. Они висели ровно. Он их гладил сам. «Рубашка мужское дело», говорил.
На полке, где лежали свитера, был маленький пакетик. Я его вытащила. Внутри книжка-раскраска. Динозавры. Восемь карандашей. Пачка наклеек с машинками.
Пакет был из «Детского мира». Чек приклеен скотчем к обратной стороне. 4 число число. Среда.
В среду он «задерживался на работе».
Я села на пол рядом со шкафом. Сидела, держала раскраску в руках и думала только одно. Сколько же ему лет.
Ребёнку. Не мужу.
Младшему нашему сыну, если бы он был, было бы пять. Мы хотели третьего. Мы пытались третьего, и он был, и потом его не стало. Это было шесть лет назад.
Я встала, положила раскраску обратно, закрыла шкаф.
Пошла в кухню. Налила себе ту самую рюмку, которую не пью никогда. Выпила.
Рюмка была с коньяком, который Серёжа держит для гостей. Коньяк был горький и тёплый. Он совсем не помог.
Вечером я была как стекло.
Снаружи ровно. Суп, котлеты, Катя пришла с колледжа, мы поужинали. Лёша позвонил из общежития, сказал, что сдал зачёт. Серёжа смеялся по телефону с сыном и в этот момент был настоящий. Как будто на минуту вернулся из того, чужого дома, и снова стал наш.
Потом посмотрел на часы.
– Ир, я опять сегодня поздно буду.
– Я поняла.
– Ты не сердись.
– Я не сержусь.
Он посмотрел на меня странно. Кажется, я сказала это слишком спокойно. Раньше я бы ворчала. Сейчас я не ворчала.
Он вышел. Я услышала, как завелась машина.
И пошла одеваться.
Я взяла машину сестры.
Моя стоит во дворе, он её знает со всех сторон. Машину сестры не знает. Сестра жила в двух домах от нас, я позвонила в восемь, наврала что-то про подругу, про больницу, про «сейчас нельзя своей». Она не спросила ничего. Мы с ней так устроены, не спрашиваем, когда у голоса такой тон.
Я ехала за ним.
Первый раз в жизни я за кем-то ехала. Я думала, это окажется трудно. Все фильмы показывают, что это трудно. Оказалось, нет. Он не смотрел в зеркала. Он ехал спокойно, привычно, как человек, который ездит по этому маршруту уже много дней подряд.
На третьем светофоре я чуть не поехала на красный. Нога сама дрожала на педали. Руки сжимали руль так, что костяшки стали белые, хоть смотри на свои руки как на чужие. Я думала, что мне в голову пришла мысль: а если он сейчас обернётся и увидит меня? Что я скажу? Что я ехала мимо? В пол-одиннадцатого ночи, по Красноармейской, на чужой машине.
Он не обернулся.
Красноармейская. Дом семьдесят четыре.
Он припарковался. Достал с заднего сиденья пакет, большой, тяжёлый, с эмблемой «Пятёрочки». Пошёл в подъезд.
Я припарковалась рядом и выключила фары.
Окно загорелось на третьем этаже.
Я не знала, какое именно его. Я сидела и смотрела. Сначала зажглось одно, крайнее справа. Потом рядом ещё одно. Шторы были тонкие, жёлтые, кухонные. За ними двигались тени.
Одна тень была он. Высокая, с его плечами.
Вторая — женская. Не молодая. Я поняла это сразу, хотя не видела лица. По движениям. У молодых женщин другие движения. Эта женщина двигалась медленно, но не устало. Как человек, который просто знает, где у него в кухне что стоит.
Третья тень была маленькая.
Маленькая тень подошла к окну, прижалась лбом к стеклу, и я увидела через штору силуэт. Мальчик. Лет шести, может, семи. Он помахал рукой кому-то внутри, наверное, Серёже.
У меня перестало что-то работать в груди. Не сжалось, не заныло. Просто перестало.
Я сидела в машине сорок минут.
Потом встала тень женская и обняла тень мужскую. Обняла коротко, как обнимают старого знакомого, не любовника. Хотя я себе не верила. Я в тот момент не могла сказать, что я вижу правильно. Я вообще не могла сказать.
Он вышел в одиннадцать.
Я поехала домой первой. Он приехал через сорок минут. И всё было, как обычно. Чай, телевизор, край кровати.
Суббота. Шестой день.
Я не спала совсем.
Утром Серёжа уехал в спортзал. Это было единственное место, куда он точно ездил, в машине всегда лежала сумка. Я подождала, пока он скроется за поворотом, и пошла в коридор.
Его запасной телефон лежал в тумбочке. Старый, кнопочный, он с ним ходил в командировки, когда был риск потерять основной.
Я его включила.
На последнем номере было сообщение. Одно. От «Наташа».
Три слова.
– Спасибо тебе. Приходи.
Я смотрела на эти три слова минуту. Потом пролистала вверх. Сообщения шли подряд, с начала недели.
– Он опять не ночевал.
– Его забрали из отделения, мать твою. Из отделения.
– Серёж, я не справлюсь одна.
– Ты единственный, кого он слушает.
– Помнишь, что ты обещал.
– Спасибо тебе. Приходи.
Я читала и не понимала ничего.
Потом увидела в контактах имя, «Наташа Андр.»
И у меня что-то щёлкнуло.
Наташа. Андрей. Андрей это был его друг. Их друг. Они служили вместе, работали вместе, выросли в одном подъезде. Андрей умер семь лет назад. Инсульт на работе. Сорок два года.
Я его помнила. Высокого, с низким голосом, с родинкой на шее. Я его жену тоже помнила. Мы были у них два или три раза. Последний раз перед смертью Андрея, на дне рождения. Она была красивая. Очень красивая. Тогда я сказала Серёже одну фразу, из-за которой потом много лет молчала.
– Чтоб ты к ним больше не ездил.
Я сказала это в машине, возвращаясь с того дня рождения. Сказала тихо, но твёрдо. Серёжа тогда посмотрел на меня, помолчал и ответил: «Хорошо, Ир. Как скажешь».
И не ездил.
Потом Андрей умер. Серёжа пошёл на похороны один, вернулся вечером, сказал только: «Они одни теперь. Ты понимаешь, что это одни?» Я ответила: «Я всё понимаю. Но я тебя попросила». Он кивнул. И больше мы об этом не говорили.
Семь лет.
Я стояла посреди коридора с чужим кнопочным телефоном и не знала, куда идти.
В кухне горел свет, который я забыла выключить ночью. Кошка сидела на подоконнике и смотрела куда-то вбок. Я прошла мимо неё, села на табуретку и вспоминала.
Как мы были у них последний раз. Как их сын, маленький Костя, играл под столом в машинки. Сколько ему сейчас. Лет пятнадцать. Подросток. Которого забирают «из отделения».
Как Наташа пекла пирог с картошкой, и он развалился, и она смеялась над собой, и Андрей её обнимал со спины, и говорил: «Моя криворукая».
Как я сидела рядом и думала: «Серёжа никогда так меня не обнимал. Надо, чтобы он к ним не ездил».
Вот и вся причина. Я поняла её только сейчас, через семь лет. Я попросила его не ездить не потому, что ревновала к Наташе. А потому, что завидовала. Тому, как её обнимал муж. Тому, что у неё, а не у меня, получилось.
От этой мысли мне стало жарко. Потом холодно. Потом никак.
К обеду я приняла решение.
Я не буду ждать седьмого вечера. Я поеду сегодня.
Серёжа вернулся из спортзала, душ, обед. Я поставила перед ним тарелку с борщом. Он посмотрел на борщ, потом на меня.
– Ир, ты спала?
– Плохо.
– Что-то случилось?
Я села рядом. Положила руки на стол.
– Серёж. Поехали вместе.
Он замер. Ложка в руке.
– Куда?
– На Красноармейскую, семьдесят четыре.
Он медленно положил ложку.
Мы молчали минуту. Это была длинная минута. Ни он, ни я не двигались, и я даже не помню, дышала ли.
– Ты знала, – сказал он. Не вопросом.
– Не знала. Догадалась.
– Как?
– По пакету из «Детского мира». И по телефону. Кнопочному. Наташа написала.
Он закрыл глаза. Провёл ладонью по лицу. Руки у него были большие, сухие, с мозолью от гаечного ключа, он машину сам чинит.
– Ир. Ты прости меня.
– За что?
– Я тебе семь дней не говорил.
– Ты мне семь лет не говорил.
Он посмотрел на меня. И я увидела, как у него задрожал рот. У Серёжи редко дрожит рот. За двадцать один год, может, три раза. Когда умер его отец. Когда Лёша родился. И когда мы потеряли того, маленького.
Теперь четвёртый.
– Я обещал ему, – сказал он тихо. – Я ему обещал, Андрею. Ещё до его смерти. Мы в машине как-то ехали. Он сказал: «Серёж, если что, не бросай моих». Я сказал: «Ты чего». Он сказал: «Ты просто пообещай». Я пообещал.
– А потом я попросила тебя не ездить.
– А потом ты попросила.
Мы смотрели друг на друга через стол.
– И что случилось, что ты поехал?
– Костю забрали. Две недели назад. Первый раз. Украл в магазине телефон, дорогой. Наташа позвонила. Сказала: «Больше некому, Серёж. Он тебя ещё с детства слушается. Если ты не поговоришь, он сядет». Я поехал на один вечер. А там увидел её, Иру. И их квартиру. И мальчишку. И понял, что «на один вечер» уже не будет.
Борщ остывал.
– Почему ты не сказал?
– Я хотел. Каждый вечер хотел. Но я помнил, как ты тогда, в машине, ты сказала «чтоб ты к ним больше не ездил». И я подумал, я приду сейчас с этим, будет хуже. Ты подумаешь, я выбрал её семью. А я не выбрал. Я держу слово, мёртвому.
Я молчала.
– Ир, – сказал он. – Там ещё младший. Максимка. Ему шесть. Он родился через полгода после смерти Андрея. Андрей не знал, что Наташа беременна, когда умер. Максим его в глаза не видел. Он даже фотографию отца держит и спрашивает: «А он меня любил бы?» Ему. Шесть. Лет. Ирина.
У меня упала слеза на клеёнку. Одна. Я не поняла, когда она упала.
– Пакет в шкафу ему?
– Ему.
– На день рождения?
– Через два дня.
Я встала. Подошла к окну. Спиной к нему. Смотрела на кошку на подоконнике, на двор, на снег, который стал не чёрный, а серый к обеду.
– Серёж.
– Да.
– Поедем вместе. Сейчас. Я хочу их видеть.
В машине мы молчали.
Он вёл аккуратно. На светофорах смотрел на меня, я делала вид, что не замечаю. Я смотрела в окно. Мимо шли дома, мимо шли люди, и я думала о семи годах.
Семь лет Наташа жила одна. С двумя детьми. Шесть из них со вторым, которого она родила после смерти мужа, одна. Старший рос без отца с восьми лет. Младший вообще не знал отца.
А я сказала одну фразу в машине. И после этой фразы Серёжа держал слово не другу, а мне, семь лет.
А потом перестал держать. Потому что обещание мёртвому оказалось сильнее.
Я не знала, злиться мне на себя или на него. Кажется, на себя.
– Серёж.
– М.
– Почему она мне никогда не позвонила? Семь лет не позвонила. Ни разу.
Он помолчал.
– Она гордая. И она тебя уважала, Ир. Она сказала мне тогда: «Сергей, если твоя жена против, нам сюда не надо». И не звонила. До Кости. Когда Костя первый раз, она впервые и позвонила.
Я кивнула.
Подъезд был тёмный.
Пахло борщом, кошками, сыростью подвала. На третьем этаже Серёжа остановился у двери с номером семнадцать. Железная дверь, на ней наклейка, пожарная безопасность, и ещё одна — «Мы дома, собака добрая».
Серёжа посмотрел на меня.
– Готова?
– Нет. Но звони.
Он позвонил.
За дверью быстрые шаги. Маленькие. Шесть лет.
Голос мальчика:
– Мам, это дядя Серёжа.
Дверь открылась.
Максим был худой, со щербиной во рту, видимо, выпал молочный. В пижаме с динозаврами. Он посмотрел на Серёжу, расплылся в улыбке, и тут заметил меня.
Замер.
– А это кто?
– Это тётя Ира, – сказал Серёжа. – Моя жена.
Максим смотрел на меня секунд пять. Потом серьёзно, как взрослый, протянул руку.
– Здравствуйте.
Я присела.
– Здравствуй.
Из комнаты вышла Наташа. В домашнем халате, с полотенцем в руках, волосы собраны в хвост. Она постарела. Под глазами синева, не сна, а многих лет без сна.
Она увидела меня. Остановилась. Выронила полотенце.
– Ирина.
– Здравствуй, Наташ.
Она стояла в коридоре и держалась за косяк. Я видела, как у неё дрожит рука на косяке. И у меня.
– Серёж, – сказала она, не отводя от меня глаз. – Ты ей сказал?
– Она сама узнала.
– Господи, – сказала Наташа. – Я не хотела. Ирина, я не хотела, чтобы так. Я не хотела, чтобы ты узнала это так. Я вообще не хотела, чтобы ты узнала.
– Пригласи нас, – сказала я.
Она посторонилась.
На кухне было тесно.
Четыре стула, маленький стол, на столе клеёнка в цветочек, такая же, как у моей бабушки. На подоконнике банка с зелёным луком в воде, корни у лука белые, длинные. Старая плита, чайник с отбитым носиком, холодильник гудит слишком громко.
В углу у окна сидел подросток. Высокий, худой, с тёмными волосами, падающими на глаза. Серёжин ровесник в пятнадцать, наверное, таким был.
– Костя, – сказал Серёжа. – Это тётя Ира.
Костя посмотрел на меня исподлобья. У него были глаза Андрея. Я их помнила.
– Здрасьте.
– Здравствуй, Костя.
Мы сели. Наташа поставила чай. Молча. Руки у неё не переставали дрожать.
Я смотрела на клеёнку и думала, что сказать. Все слова были не те.
– Наташ.
– Да.
– Прости меня.
Она не ответила. Я посмотрела на неё. У неё по щеке шла слеза, и она её не вытирала.
– Я тогда сказала одну фразу. Я её помню. Я из-за неё семь лет не спала пару раз. Я знала, что сказала не то. Но я не могла взять назад. Я была тогда глупая, Наташ. И ревнивая. И не видела тебя. Не видела ничего. Я сейчас тебя прошу. Извини.
Наташа села на табуретку. Закрыла лицо руками.
– Ирина. Я всё понимаю. Ты была его жена. Ты и осталась. Я никогда в жизни не хотела ничего ни у кого отнять. Я сама мужа потеряла, я знаю, как это, когда отнимают. Я тогда не обижалась. Я понимала.
– А я тебя бросила.
– Ты никого не бросала. У каждого свои границы.
Мы помолчали.
Максим залез к Серёже на колени и стал что-то шептать ему в ухо про динозавров. Серёжа слушал серьёзно, кивал.
Костя смотрел в окно.
– Костя, – сказала я.
Он повернулся.
– У тебя такие же глаза, как у твоего отца.
Он сжал губы. Ничего не сказал. Но посмотрел на меня первый раз прямо.
– Я тебя видела, когда тебе было восемь. У вас дома. Ты под столом играл с машинками. Ты тогда сказал Серёже, что у тебя будет красная «девятка» и что ты на ней всех обгонишь.
Костя моргнул.
– Я такое говорил?
– Говорил.
Он отвернулся. Но уже не так.
– Я машинки давно не собираю, – сказал он в сторону окна.
– Я знаю.
– Мне из магазина, мне из магазина телефон нужен был. У меня старый. Он не тянет ничего. А пацаны… – он замолчал.
– Костя, – сказал Серёжа. – Мы с тётей Ирой тебе купим телефон. Нормальный. На день рождения.
– Серёж, – Наташа подняла голову. – Не надо.
– Надо, Наташ. Это мы с Ирой вдвоём решим.
Я кивнула.
– Решим.
Мы сидели на этой кухне почти три часа.
Наташа достала из морозилки пельмени. Свои, лепленые. Варила в большой кастрюле, много. Максим бегал вокруг стола с динозавром в руках и показывал мне, какой из них злой, а какой добрый. Костя сначала молчал, потом стал говорить, сначала с Серёжей, потом и со мной. Он любит историю и ненавидит обществознание. Он хочет быть поваром. Наташа об этом, не знала, он при ней об этом не говорил.
– Поваром? – она посмотрела на сына. – Ты мне никогда не говорил.
– А ты никогда не спрашивала.
Это было несправедливо, но он сказал как сказал. Подросток.
Наташа посмотрела в тарелку.
– Я правда редко спрашиваю, – сказала она тихо. – Мне надо успеть до одиннадцати, чтобы ты поел и уроки, и потом я падаю. Я знаю. Я плохая мать, наверное.
– Ты не плохая, – сказала я. – Ты одна. Это другое.
Она посмотрела на меня. В первый раз не виновато.
– Спасибо.
В десять вечера мы собирались домой.
Максим висел у Серёжи на шее.
– Дядя Серёжа, ты завтра придёшь?
– Приду.
– А тётя Ира?
Он посмотрел на меня.
Я посмотрела на Максима. У него было отцовское упрямство в подбородке. А глаза материнские, серые.
– Приду, – сказала я.
Максим кивнул. Как будто так и должно быть.
Наташа стояла в коридоре и теребила пояс халата.
– Ирина.
– Да.
– Приходи.
– Приду.
Мы обнялись. Неловко, коротко, как обнимаются люди, которые семь лет не виделись и не знают ещё, что друг от друга ждать. Но всё-таки обнялись.
Костя вышел нас провожать до лифта. Стоял в тапочках, руки в карманах спортивных штанов.
– Серёж, – сказал он. – Я, я больше не буду. Я тебе обещаю.
– Не мне обещай. Себе.
– Я себе уже пообещал. А тебе просто говорю.
Серёжа кивнул и хлопнул его по плечу. Костя слегка улыбнулся.
Лифт приехал.
Домой мы ехали долго.
На Окружной стояла пробка, хотя в субботу ночью её не бывает. Мы сидели в машине, и Серёжа смотрел вперёд, а я на его руку на руле. У него на безымянном пальце блестело обручальное кольцо. Двадцать один год блестит.
– Серёж.
– Да.
– Я тебя прости.
– Я тебя тоже.
– За что меня?
– За то, что ты думала самое плохое. Я тебя за это тоже прости.
– Я не тебя думала плохо. Я себя.
Он посмотрел на меня. Коротко. Потом снова на дорогу.
– Ир. Я тебе скажу одну вещь. Ты её не знаешь. Я тебе семь лет не говорил.
– Говори.
– Я Андрею тогда в машине пообещал не просто так. Я ему пообещал, потому что он когда-то меня вытащил. В девяносто седьмом. Помнишь, я говорил, что попал в историю в девяносто седьмом?
– Помню.
– Я тебе никогда не говорил, в какую. Там меня должны были убить, Ир. По-настоящему. Андрей приехал с отцом своим, с ружьём, с ментами, с кем угодно. Вытащил меня из подвала. Я три дня там сидел. Он меня не спросил, зачем ты туда полез. Он меня просто вытащил. И никому не сказал, чтобы я тебе потом смог жениться на тебе спокойно. Чтобы родители твои не знали. Чтобы ты не знала.
Я смотрела на него.
– Серёж. И я эти двадцать один год не знала.
– Не знала.
– И ты ему пообещал в машине.
– Пообещал.
– А я сказала «чтоб ты к ним больше не ездил».
– Ты не знала.
– А если бы знала?
Он помолчал. Долго.
– Не знаю, Ир. Ты тогда была очень ревнивая. Я не хотел проверять.
Я отвернулась к окну.
В окне был фонарь. Фонарь бил в глаза жёлтым, и я думала, что сейчас точно заплачу, но не плакала. У меня внутри было сухо и очень ясно.
Домой пришли в полдвенадцатого.
Катя сидела на кухне, ела йогурт и смотрела в телефон.
– Вы откуда?
– В гостях, – сказал Серёжа.
– У кого?
Серёжа посмотрел на меня.
– У Наташи и Кости, – сказала я. – Это папины друзья. Старые. Мы их давно не видели. Теперь будем видеть чаще.
Катя кивнула. В шестнадцать лет детали ещё не важны, важно, чтобы родители не ссорились. Она увидела, что мы не ссоримся, и пошла в свою комнату.
Серёжа стоял у холодильника. Я у окна.
– Ир.
– Да.
– Спасибо.
– За что?
– За то, что ты поехала. Я бы один ещё сколько молчал.
– Ты бы молчал до тех пор, пока не перестал бы. Я тебя знаю.
Он улыбнулся в первый раз за семь дней. Не широко. Углом рта. Но это была та улыбка, которую я знала двадцать один год.
Седьмой день.
В воскресенье мы поехали к Наташе вдвоём. Купили мясо, Наташа лепила сама, и я лепила вместе с ней, и у нас опять не получалось красиво. Максиму мы привезли раскраску. Ту самую, которую Серёжа купил на неделе, плюс ещё одну, с космосом, от меня. Максим не понял, почему две, но обрадовался и тому, и другому.
Костя сидел на кухне с Серёжей и что-то ему рассказывал про школу. Я слышала обрывки, «учительница», «Лёха», «нечестно». Серёжа слушал и кивал. Он умеет слушать. Я это всегда в нём знала.
Я лепила пельмени и смотрела в окно.
За окном был тот самый двор с качелями. Качели заржавели. На одной сидел мальчишка в шапке-ушанке, ему лет восемь, и он раскачивался сам, без отца. Я смотрела на него и думала о Максиме. И о Косте. И об Андрее, которого я никогда не увижу и с которым я никогда не познакомлюсь по-настоящему, хотя он, подарил мне двадцать один год жизни с моим мужем.
– Ир, – сказала Наташа. – Ты соль в тесто не положила?
– Положила. Мало.
– Надо ещё.
Я досыпала.
Мы слепили триста штук. Сложили в пакеты, Наташа половину убрала в морозилку, половину стала варить. На кухне запахло укропом и перцем.
Я смотрела на Серёжу через дверной проём. Он сидел на табуретке, Максим у него на коленях, Костя рядом. Трое, в маленькой кухне, за маленьким столом.
И я подумала. Ведь могло этого не быть. Все эти семь лет могло этого не быть. Только потому, что я одну фразу сказала в машине.
Я подумала ещё. Хорошо, что всё-таки это есть. Сейчас. И будет.
Вечером, дома, я сидела на кухне и пила чай.
Серёжа подошёл и сел рядом.
– Ир.
– М.
– Я хочу тебе одну вещь сказать.
– Говори.
– Ты думала, что я исчез. Ты семь дней думала, что я тебя предал. Я тебя за это не виню, ты же не знала. Но я хочу, чтобы ты знала сейчас. Я никогда не исчезал. Я просто тебе не говорил. Это не одно и то же.
Я кивнула.
– Я поняла.
– А ещё я хочу, чтобы ты знала. Я ни разу не подумал ни про одну женщину за двадцать один год. Ни про Наташу никогда. Ни про кого. Это, может, банально звучит. Но я хочу сказать.
– Я знаю, Серёж.
– Не знала же.
– Знала. Просто боялась, что ошибаюсь.
Он взял мою руку. Двумя своими, большими, сухими, с мозолью от гаечного ключа.
– Не ошибаешься.
Ночью я лежала и слушала, как он дышит.
Он спал глубоко, в первый раз за неделю. Рука его была на моей пояснице, как раньше. Я смотрела в потолок, и мне не хотелось закрывать глаза.
Я думала о том, что двадцать один год это, выясняется, ещё не всё.
Что можно за неделю чуть не потерять то, что нажито за двадцать один.
И что самое страшное это не исчезновение мужа по вечерам. Самое страшное это когда одна твоя фраза, сказанная в машине, живёт семь лет и делает чужую жизнь тяжелее.
Я думала. Теперь мы будем ездить туда по субботам. И, может быть, по средам. Максиму нужен человек, которого можно называть дядей. Косте нужен человек, которого можно слушаться. Наташе нужен человек, которому можно в два часа ночи написать «он не ночевал».
Такими людьми теперь будут Серёжа и я.
Двое.
Утром был понедельник.
Серёжа брился, я варила кофе, Катя ещё спала. Лёша позвонил из общежития, спросил, как у нас дела.
– Хорошо, – сказала я. – У нас всё хорошо.
И в первый раз за неделю это была правда.
Серёжа поцеловал меня в висок, взял ключи и сказал:
– Я сегодня вовремя.
– Да ты каждый день приходи во сколько нужно. Главное, приходи.
Он улыбнулся и ушёл.
Я осталась у окна. Смотрела, как он выезжает со двора. Машина была мытая, он вчера её помыл, впервые за неделю.
Кошка на подоконнике прижалась к моей руке.
Я стояла и думала, что, если бы мне кто-то сказал неделю назад, что я всё это узнаю именно так, я бы не поверила.
А теперь знала. И уже не боялась.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: