Свекровь вошла в кабинет первой и даже сумку поставила на край стула так, как ставят свою вещь у себя дома. Через несколько минут она стояла в коридоре с открытым ртом, потому что нотариус оставил внутри только невестку.
Варвара заметила это не сразу. Сначала увидела другое: синюю папку на столе, серую кромку ковролина у плинтуса, мокрый след от чужого зонта у двери и пальцы Галины Петровны, которые уже привычно постукивали по подлокотнику. Искривлённый указательный палец дрожал от нетерпения. Кондиционер гудел ровно, почти сонно, но от этого гула у Варвары только сильнее ныло в висках.
Борис сел справа, ближе к окну. Сутулые плечи, широкие ладони на коленях, взгляд мимо стола. Как всегда. Будто он здесь не сын покойного и не муж, а человек, который просто зашёл переждать дождь.
Нотариус в прямоугольных очках открыл папку, выровнял листы.
– Начинаем. Прошу не перебивать.
Галина Петровна сразу подалась вперёд.
– Конечно, Елисей Павлович. Мы люди взрослые, всё понимаем.
Он даже не посмотрел на неё.
– Я оглашаю завещание Демьяна Сергеевича в присутствии наследников и заинтересованных лиц.
Слово «заинтересованных» задело её, как колючка под воротником. Она дёрнула плечом и мельком глянула на Варвару. Мол, вот и твоё место, дорогая. Не наследница. Так, приложение.
Во рту у Варвары появился металлический привкус. Она сжала в кармане чек из аптечного киоска, который так и не выбросила после похорон. Бумажка давно размякла по сгибам, но пальцы снова и снова находили её, как будто от этого можно было удержаться внутри собственного тела.
– Квартира по адресу...
– Ну, это понятно, – тихо вставил Борис.
Мать тут же подхватила:
– Да, конечно. Это семейное. Тут и обсуждать нечего.
Варвара перевела взгляд на мужа. Хотелось спросить, для кого именно семейное. Для неё эти стены тоже были не пустым адресом. Девять лет она ходила по той кухне с белой плиткой, где Галина Петровна ставила банки с крупой по линейке и считала, что невестка режет хлеб слишком толсто. Девять лет слышала из комнаты кашель свёкра, шум телевизора и это вечное: «Варечка, ты бы поаккуратнее». Девять лет считалось, что её тут как бы приняли. Вежливо. Временно. Пока ведёт себя правильно.
Нотариус поднял ладонь.
– Я повторю. Прошу не перебивать.
Галина Петровна откинулась на спинку стула, но рот её остался чуть приоткрыт. Она уже была уверена в результате. Это чувствовалось в том, как она поставила ноги, как поправила рукав, как даже не взглянула на сына перед началом. Всё решено, читалось в каждом движении. И от этой уверенности Варваре стало не по себе сильнее, чем от самого слова «завещание».
Потому что завещания никто не видел.
Свёкор умер одиннадцать дней назад. До сих пор в носу стоял запах больничного антисептика, мокрой куртки и дешёвого кофе из автомата в приёмном покое. Тогда Галина Петровна плакала громко, почти без пауз, но Варвара успела заметить, как та между слезами спросила врача, где личные вещи и кто забрал документы. Не про то, мучился ли. Не про то, успел ли что сказать. Сразу про папку, паспорт, часы.
Часы потом нашлись дома, на тумбочке у кровати. Крупный циферблат, холодный металлический браслет. Варвара тогда взяла их в руку, и они оказались тяжелее, чем помнились. Как будто время в этой семье всегда весило слишком много.
– Квартира в равных долях переходит Галине Петровне и Борису Демьяновичу, – произнёс нотариус.
Галина Петровна коротко кивнула.
– Ну, разумеется.
Варвара ничего не сказала. И не вздрогнула. Просто убрала руку из кармана и положила на колено. Пальцы были холодные.
– Денежные средства на счёте...
– Там немного, – снова выдохнул Борис, не глядя ни на кого. – Совсем немного.
– Ну, сколько бы ни было, это память, – отозвалась мать и сложила губы в скорбную складку.
Память, подумала Варвара. Память у неё всегда выражалась через ключи, счета, чеки и чужие шкафы.
Снаружи в коридоре кто-то прошёл быстрыми шагами. Скрипнула дверь. Помощница с чёрными волосами заглянула на секунду, поставила на край стола ещё одну папку и так же молча вышла. Нотариус накрыл новую папку ладонью, словно отодвинул до нужного момента. Этот жест Варвара увидела краем глаза и почему-то сразу запомнила.
Он дочитал страницу до конца, снял очки и впервые посмотрел прямо на неё.
– У меня есть дополнительное распоряжение покойного. Для его оглашения я прошу всех, кроме Варвары Игоревны, выйти из кабинета.
Сначала никто не понял.
Даже кондиционер будто на миг загудел громче.
Борис моргнул.
– В каком смысле?
– В прямом.
Галина Петровна даже привстала.
– Это как это, кроме Варвары? Она тут вообще при чём?
Нотариус говорил спокойно, как человек, который за годы работы видел много чужих сцен и давно перестал в них участвовать сердцем.
– Прошу вас выйти. Это воля покойного. После этого я приглашу вас обратно.
– Но я жена, – резко сказала Галина Петровна. – Я наследница первой очереди. Сын здесь. А невестка здесь на каком основании?
– На основании распоряжения, оставленного Демьяном Сергеевичем. Прошу не затягивать.
Ватные ноги. Варвара почувствовала именно это. Не страх. Не удивление. Будто ступни перестали быть её. Она медленно поднялась со стула и на секунду уцепилась пальцами за край спинки.
Борис повернулся к ней.
– Варя, ты знала?
Она посмотрела на него и увидела прежнее. Не защиту. Не опору. Только растерянность человека, которому неприятно, что мир внезапно вышел из знакомой колеи.
– Нет.
– Так не бывает, – прошипела Галина Петровна. – Это уже цирк какой-то.
Нотариус не повысил голоса.
– Жанна, будьте добры.
Помощница появилась сразу, будто стояла за дверью.
– Пройдёмте, пожалуйста.
И тогда свекровь поняла, что спорить бесполезно. Рот у неё открылся так, словно слова застряли где-то глубоко и не успели оформиться. Она переводила взгляд с нотариуса на сына, с сына на Варвару, и на лице медленно проступало оскорбление. Не как боль. Как личное унижение. Как будто её отодвинули от её же стола.
– Боренька, ты это видишь? Ты это просто видишь?
Он поднялся вслед за ней.
– Мам, подожди. Сейчас разберёмся.
– Разберёмся, – повторила она, но вышла первой.
Дверь закрылась. Щелчок был негромкий. И всё равно прозвучал как что-то окончательное.
Пока в кабинете восстанавливалась тишина, Варвара успела услышать, как в коридоре Галина Петровна всё-таки попыталась возмутиться громче.
– Да что это такое вообще. Я с этим не согласна.
Жанна ответила быстро и сухо:
– Пожалуйста, пройдите к дивану и подождите.
– Я не обязана ждать в коридоре, как посетительница.
– Сегодня вы и есть посетительница.
Дверь закрылась плотнее, и голос свекрови стал глуше. Но Варвара всё равно почти видела, как та поджимает губы и поправляет сумку на локте так, будто одним этим жестом может вернуть себе власть над происходящим.
Нотариус снова надел очки.
– Сядьте, пожалуйста.
Варвара села не сразу. Колени всё ещё были чужими. Она опустилась на стул и поставила сумку на пол, хотя обычно держала её на коленях. Ладони пришлось разжать по одной.
– Я обязан огласить вам содержание отдельного распоряжения и передать письмо, которое покойный просил вручить лично вам. В присутствии других лиц он этого не хотел.
Она слышала слова, но смысл догонял с запозданием.
– Мне?
– Да.
Он раскрыл вторую папку. Бумага внутри была другого оттенка, плотнее, с неровным краем конверта сверху. Пахло старой канцелярией, чернилами и чем-то ещё, едва уловимым. Точно так же пах в шкафу свёкра, где лежали документы и таблетки от давления.
– Почему мне? – спросила она.
– На этот вопрос лучше ответит письмо. Сначала юридическая часть.
Он говорил ровно, без сочувствия в голосе, но и без холода. Просто как человек, который знает цену точной формулировке.
– Демьян Сергеевич оставил вам право пожизненного безвозмездного проживания в квартире по адресу, который был оглашён ранее. Отдельно зафиксировано, что это право не может быть ограничено иными наследниками, в том числе путём принуждения, психологического давления, смены замков, создания невыносимых условий или попыток выселения через фиктивные основания. Также на ваше имя оставлен банковский вклад, не входящий в перечень только что озвученных средств.
Варвара уставилась на стол. На синюю папку. На угол листа. На руку нотариуса.
Только не на него. Если поднять глаза, всё станет настоящим.
– Простите, – сказала она тихо. – Я правильно услышала? Пожизненное право проживания?
– Да.
– И вклад?
– Да.
– Но почему?
Он подтолкнул к ней конверт.
– Прочтите.
Бумага царапнула пальцы. Рука и правда дрожала, и пришлось прижать конверт к столу второй ладонью. На лицевой стороне был её адрес, написанный знакомым почерком. Неровным. После прошлогодней операции пальцы у свёкра хуже слушались, и буквы временами съезжали вниз.
Она вскрыла край и достала лист.
«Варя.
Если ты читаешь это, значит, я не успел сказать сам. Или решил, что так будет лучше. При жизни у меня не хватило ума поставить многое на место вовремя. Я слишком долго считал, что мужик в доме должен молчать, пока не прижмут. А прижало уже поздно».
Она сглотнула. Во рту пересохло ещё сильнее.
Перед глазами всплыл последний разговор с ним. Четыре дня до смерти. Кухня. Жареный лук, остывающий суп, стакан у раковины, который тихо стукнулся о кран, когда она поставила его слишком резко. Галина Петровна ушла к соседке, Борис повёз матери какие-то бумаги, а свёкор сидел за столом в старом сером кардигане и смотрел, как Варвара режет хлеб.
– Тонко режешь, – сказал тогда.
– Вы сами так любите.
– Не я. Ты.
Она обернулась. Он редко говорил что-то, что нельзя было принять за бытовую мелочь.
– Варя, человек виден на похоронах и у нотариуса.
– Что?
– Ничего. Запомни.
Потом он попросил открыть окно. В кухню вошёл сырой мартовский воздух. Пахнуло мокрой землёй и чьим-то далёким костром. Она тогда подумала, что он говорит странно, цепляется за обрывки. А он уже всё решил.
Лист в руках чуть шуршал.
«Я видел и слышал больше, чем они думали. Ты всегда считала, что я ничего не замечаю. Но я заметил, как Галя уговаривала Бориса оформить на неё доверенность, когда я ещё сам открывал дверь. Я видел пакет с бумагами, который сын понёс ей в комнату. Я слышал, как она сказала: „Пока он соображает не до конца, надо сделать“. Это было днём, часы показывали без двадцати три. После этого я поехал к нотариусу и всё переписал как счёл нужным».
Варвара закрыла глаза на секунду.
Вот почему часы. Вот почему тогда он так долго сидел на краю кровати и застёгивал браслет, хотя ехать вроде бы никуда не собирался. Она ещё спросила:
– Вам помочь?
– Сам.
Он сказал это тихо, но так, что спорить не хотелось.
Нотариус ждал.
– Там была доверенность? – спросила она, не поднимая головы.
– В деле есть указание, что покойный просил отдельно зафиксировать обстоятельства изменения своей воли. Он не подавал заявление о преступлении и не ставил вопрос о признании кого-либо недееспособным. Но счёл нужным обеспечить ваши интересы, поскольку, цитирую, «в семье есть человек, которого после моей смерти попытаются сделать лишним». Конец цитаты.
Стул под ней словно стал жёстче.
Лишним. Вот как точно. Не жалостно. Не обидно. Просто точно.
Она читала дальше.
«Тебя выдавливали из дома по чуть-чуть. Не чемоданом у двери. Ложкой, замечанием, тоном, молчанием. Я это видел. И видел, что сын у меня вышел мягкий не там, где надо. За это тоже моя вина. Поэтому квартира им, но жить в ней ты имеешь право столько, сколько сама решишь. А деньги оставляю тебе отдельно. Не за терпение. За то, что ты единственная не говорила со мной как с уже умершим».
На этих словах пальцы сами сжали лист.
Перед глазами снова встала та осень, когда свёкор только вернулся из санатория после второй операции. Галина Петровна тогда говорила с ним громко и слишком сладко, как с капризным ребёнком:
– Демьянчик, ты подпиши тут.
– Потом.
– Ну что потом. Там формальность.
– Потом, Галя.
– Ты даже не читаешь.
– Потому и не подписываю.
Варвара тогда мыла кружки и смотрела в раковину. Не её дело, не её дом, не её мужик. Так ей объясняли много раз. Но после того дня свёкор стал звать её к себе чаще. То пульт найти, то очки подать, то показать, как работает телефон. И всегда задерживал взгляд на секунду дольше, чем нужно. Будто выбирал, кому здесь можно доверять молчание.
– Есть ещё приложение, – сказал нотариус. – Письменное распоряжение о вкладе. Сумма указана здесь.
Он развернул лист. Она увидела цифру и сразу отвела взгляд. Не потому что много. И не потому что мало. Просто деньги сейчас ощущались чем-то липким, почти чужим рядом с этим письмом.
– Он хотел, чтобы вы использовали их на жильё или переезд, если сочтёте нужным, – добавил нотариус. – Формулировка именно такая.
Переезд.
Слово легло внутри тяжёлым камнем.
Он видел дальше, чем она сама.
– А Борис знает про доверенность? – спросила она.
– Я не могу толковать мотивы других лиц. Но из документов следует, что проект доверенности подписан не был и юридической силы не имел.
Она усмехнулась. Очень тихо. Без радости.
Проект. Формальность. Ну да.
Сколько раз за эти годы жизнь пытались сдвинуть с места под видом формальности.
– Можно спросить? – Она подняла глаза. – Он сам приходил сюда?
– Да. Восемь месяцев назад. Сам. Без сопровождения.
Это было ещё до последнего обострения, до больницы, до того, как Борис начал всё чаще говорить маминым голосом: «Ну ты же понимаешь, возраст, ему тяжело». Значит, свёкор понял всё уже тогда.
– Он был в полном уме? – спросила она.
– Да. И отдельно настоял на медицинской справке, хотя это не требовалось в обязательном порядке по каждому пункту. Документы оформлены корректно.
Конечно. Демьян Сергеевич любил, чтобы не осталось ни одного зазора для чужих разговоров.
Варвара перевернула лист и дочитала последние строки.
«Не делай из этого подвига. Просто не дай себя сдвинуть, как табуретку. Хватит. Если Борис останется мальчиком при матери, это его выбор, а не твоя обязанность ждать, пока он вырастет.
Часы возьми себе, если захочешь. Они знают больше, чем люди.
Д. С.»
Подпись была короткая, жёсткая.
Она опустила письмо на стол и заметила, что дышит слишком мелко. Пришлось сделать вдох глубже, до боли в рёбрах.
– Вам нужно несколько минут? – спросил нотариус.
– Нет.
Голос прозвучал хрипло. Она прокашлялась.
– Нет. Пусть заходят.
Когда дверь открылась, первой вошла, конечно, Галина Петровна. Она успела за эти минуты не успокоиться, а только собраться. У таких людей лицо перед скандалом делается особенно гладким, почти неподвижным.
Следом вошёл Борис. Белый как мел у шеи. Он посмотрел на жену, потом на нотариуса, потом на письмо в её руке и тут же отвёл глаза.
– Я хочу понять, что это было, – сказала Галина Петровна, ещё не дойдя до стула. – Потому что это уже ненормально.
Нотариус показал на места.
– Сядьте. Я оглашу оставшуюся часть.
– Нет, вы сначала объясните, с какой стати...
– Галина Петровна, – сказал он, и в голосе впервые проступила сталь. – Либо вы слушаете в установленном порядке, либо мы прервём процедуру до момента, когда вы будете готовы соблюдать её правила.
Она села. Резко. Сумка соскользнула с колен и ударилась о ножку стула.
Борис опустился рядом и только тогда посмотрел на жену. С испугом. И с вопросом, который не решался задать вслух.
Нотариус огласил распоряжение сухо, по пунктам. Право пожизненного проживания. Вклад на имя Варвары Игоревны. Отдельное указание о недопустимости препятствий. Формулировки звучали канцелярски, но именно в этой сухости было что-то беспощадное. Не придерёшься. Не переиначишь. Не скажешь потом, что «не так поняли».
Когда он закончил, в кабинете повисла тишина. Было слышно, как в соседней комнате кто-то листает бумаги.
Потом Галина Петровна медленно повернулась к невестке.
– Это ты его настроила.
Варвара не ответила.
– Я с тобой разговариваю.
– Я слышу.
– Слышит она. Боря, ты слышишь? Она даже не отрицает.
Борис потёр ладонью подбородок.
– Мам, подожди. Надо спокойно.
– Спокойно? Твой отец перед смертью устроил вот это, а ты мне про спокойно? Квартиру разделил, деньги этой...
Она не договорила, потому что слово не нашлось. Все привычные были слишком кухонными для нотариальной конторы. Не скажешь же здесь «приживалка». Хотя именно это слово Варвара читала по её губам много лет.
– Варя, – выдавил Борис, – ты правда ничего не знала?
– Я уже ответила. Нет.
– А письмо? Там письмо было?
– Было.
– Что там?
Нотариус вмешался раньше, чем она успела открыть рот.
– Содержание личного письма не подлежит оглашению, если получатель сам этого не желает.
– Ах вот как, – почти прошептала Галина Петровна. – Тайны от семьи, значит.
И тут Варвара поняла, что больше не хочет привычно сглаживать. Не хочет выбирать слова так, чтобы никого не задеть. Не хочет снова быть тем мягким местом, о которое все вытирают недовольство, а потом называют это миром.
Она подняла взгляд прямо на свекровь.
– Тайны были не у меня.
Галина Петровна моргнула.
– Что ты сказала?
– Сказала, что тайны были не у меня. Доверенность кто готовил, я или вы?
Борис дёрнулся.
– Варя.
– Нет, подожди. Или ты скажешь, что не носил матери пакет с документами?
– Ну носил. И что? Там были разные бумаги.
– Конечно. Разные. Отец, видимо, тоже так решил. Поэтому и поехал сюда сам.
Галина Петровна вспыхнула пятнами.
– Ты сейчас на что намекаешь?
– Я не намекаю.
И вот это было новое. Даже для неё самой. Голос не дрожал. Ладони не прятались. Ремень сумки больше не впивался в руку, потому что рука лежала спокойно на столе.
Борис заговорил торопливо:
– Варя, давай не здесь.
– А где? На кухне, когда твоя мать скажет, что я опять всё не так поняла? Или дома, когда ты уйдёшь курить и скажешь: «Ну ты же знаешь, она не со зла»?
Он покраснел. Не от злости. От узнавания.
– Я не это имел в виду.
– Именно это.
Галина Петровна подалась вперёд.
– Ты решила сейчас из себя жертву сделать? Девять лет мы тебя терпели, между прочим.
Нотариус поднял голову.
– Прошу соблюдать корректность.
Но она уже не слышала.
– Дом наш. Семья наша. А она сидит и ещё права качает. Пожизненное проживание ей. Это что вообще такое? Чужой человек.
Варвара вдруг отчётливо вспомнила похороны. Холодный ветер у кладбищенских ворот. Чёрные ленты на венках. И как свекровь, ещё не выйдя с поминок, уже шептала сестре в прихожей:
– Теперь хоть порядок наведём. А то у нас в доме вечно кто-то чужой.
Тогда Варвара сделала вид, что не услышала. Как и всегда.
Теперь не стала.
– Чужой человек девять лет готовил вашему мужу еду, возил ему лекарства и сидел с ним в больнице, пока вы объясняли по телефону, какая усталая. Чужой человек не подсовывал ему бумаги. И не разговаривал о нём как о мебели.
– Ах ты...
– Мама, – перебил Борис и впервые сказал это резко. – Хватит.
Она обернулась к нему так быстро, что завивка качнулась.
– Что значит хватит?
– То и значит.
Комната сжалась. Даже нотариус замолчал, хотя ему, наверное, не раз приходилось видеть семейные сцены. Но сейчас происходило нечто более редкое, чем скандал. Человек, который годами жил в удобной полутени, вдруг сказал матери «хватит». Неловко. Поздно. Но сказал.
Галина Петровна медленно выпрямилась.
– Ты на чьей стороне?
Он открыл рот. И замолчал.
Вот оно, подумала Варвара. Не имущество. Не письмо. Вот главное. На чьей он стороне, если вообще понимает, что стороны существуют.
– Не надо, Боря, – сказала она тихо. – Не мучайся. Это не экзамен. Это твоя жизнь.
Он посмотрел на неё так, будто именно эти слова ранили сильнее всего.
– Я не против тебя.
– Но и не за меня. Я знаю.
Нотариус кашлянул.
– Если есть вопросы по юридической части, я готов ответить. Всё прочее находится вне моей компетенции.
Галина Петровна резко повернулась к нему.
– Вопрос есть. Как это можно оспорить?
В кабинете стало совсем тихо.
Елисей Павлович не изменился в лице.
– Вы имеете право обратиться в суд, если полагаете, что ваши права нарушены или документы составлены с нарушениями. На текущий момент оснований для признания распоряжения недействительным я не вижу.
– Не видите, – повторила она. – А я вижу. Человека обработали. Старика обработали.
– Это серьёзное утверждение. И оно требует доказательств.
– Какие вам ещё доказательства нужны? Она возле него крутилась.
Варвара даже не усмехнулась.
– Я возле него жила. В отличие от некоторых разговоров за закрытой дверью.
Борис закрыл лицо ладонью. На секунду. Потом опустил руку.
– Мама, скажи честно. Ты правда хотела оформить доверенность?
– Для удобства.
– Для чьего?
– Для семьи.
– Для чьего? – повторил он уже твёрже.
Она вскинула подбородок.
– Для того, чтобы потом не бегать. Чтобы всё было под контролем. Потому что ты вечно тянешь, а эта вообще ни во что не лезет.
– Вот именно, – сказал он неожиданно глухо. – Она ни во что не лезла. А ты всё равно лезла везде.
Галина Петровна уставилась на сына, будто увидела на его месте постороннего.
– Ты сейчас со мной так разговариваешь?
– Я сейчас впервые вообще разговариваю.
От этих слов Варваре стало не легче. Наоборот. Тяжелее. Потому что поздние прозрения почти всегда звучат жалко.
Она встала.
Стул чуть скрипнул.
– Елисей Павлович, мне можно идти?
Он кивнул.
– Да. Документы по вкладу и копии распоряжения получите у помощницы. Личное письмо, разумеется, остаётся у вас.
Галина Петровна тоже поднялась.
– Никуда ты не пойдёшь, пока мы не договорим.
Варвара взяла сумку.
– Я с вами не договаривалась. И больше не буду.
– Это мой дом.
– Это квартира, где у меня есть право жить. По закону. И ваше неудобство к закону не относится.
Последнее слово ударило свекровь сильнее любого крика. Она открыла рот. Закрыла. Тот самый открытый рот, с которым осталась в коридоре несколько минут назад, вернулся снова. Только теперь к нему прибавилось другое. Бессилие.
Искривлённый палец поднялся в воздух, привычно обвиняюще, но дрогнул и опустился.
– Боря! Ты слышишь, что она несёт?
Он не ответил.
Смотрел в пол.
Потом всё же поднял глаза на жену.
– Варя... мы дома поговорим?
– Не знаю, – сказала она.
И это была правда.
В коридоре пахло пылью, влажной одеждой и чужим кофе. Жанна протянула папку с копиями, ручку и лист для подписи.
– Здесь и здесь, пожалуйста.
Варвара расписалась. Почерк получился непривычно жёстким.
– Спасибо, – сказала помощница тихо, забирая лист.
На лавке у стены сидела пожилая женщина в бежевом плаще, сжимала паспорт и смотрела мимо них. Чья-то чужая история ждала своей очереди. Как будто ничего особенного не случилось. Как будто семьи каждый день трещат по швам под лампами с холодным светом.
Дверь кабинета за спиной распахнулась.
– Варя, стой, – окликнул Борис.
Она не ушла. Но и не повернулась сразу. Сначала посмотрела на окно в конце коридора. За стеклом моросил мелкий дождь, и на парковке блестели машины. Обычное утро. Ничего не изменилось снаружи.
Он подошёл ближе.
– Давай без вот этого.
– Без чего?
– Ну... без решений сгоряча.
Начал, как всегда, с «ну». Будто этим словом можно смягчить любой острый угол.
Она повернулась.
– Сгоряча? Боря, мне тридцать шесть. Я девять лет слушаю твою мать. И примерно столько же жду, что ты однажды скажешь ей хоть что-нибудь до того, как всё развалится, а не после. Это не сгоряча.
Он провёл ладонью по лицу.
– Я не знал про письмо.
– Я тоже.
– Я не знал, что отец так это видел.
– А я знала. Только делала вид, что нет.
Он замолчал. Из кабинета вышла Галина Петровна. Губы поджаты, глаза сухо блестят. Она уже взяла себя в руки, насколько умела.
– На людях, значит, решила меня унизить, – сказала она.
Варвара устало посмотрела на неё.
– Вас унизила не я.
– А кто? Покойник? Очень удобно.
– Он никого не унижал. Он просто всё понял раньше меня.
– Ты его против семьи настроила.
– Я и была семьёй. Просто вы так не считали.
Свекровь усмехнулась. Коротко, зло.
– Семья. Невестка сегодня есть, завтра нет.
Вот она. Суть. Не имущество. Не завещание. Не право проживания. Вот это «сегодня есть, завтра нет», которым ей годами объясняли, почему её слова легче, вещи временные, чувства второстепенные.
– Именно, – сказала Варвара. – Поэтому теперь я и буду решать сама, где мне быть завтра.
Борис дёрнулся.
– Варя...
– Что? Ты хочешь сказать, что всё наладится?
Он не ответил.
Галина Петровна снова заговорила быстро, почти захлёбываясь словами:
– Слышал? Она уже делит. Уже решила. Деньги получила и решила.
Варвара покачала головой.
– Деньги тут вообще не главное.
– Конечно. Все так говорят, когда получают счёт.
– Мама, прекрати, – тихо сказал Борис.
– Я тебе не мама сейчас, я тебе говорю как человек, которого обокрали.
Это слово срезало остатки терпения даже у него.
– Тебя не обокрали. Отец сам так решил.
– Отец был слаб.
– Нет, – сказал он, и голос его вдруг стал ниже. – Слаб был я.
Они обе замолчали.
В коридоре кто-то кашлянул. Пожилая женщина на лавке отвела взгляд. Жанна сделала вид, что ищет что-то в шкафу. У каждой официальной стены есть особый талант: она слышит всё и ничему не удивляется.
– Я пойду, – сказала Варвара.
– Домой? – спросил он.
– За вещами. Или домой. Я ещё не решила.
И это тоже была правда.
Она пошла к лестнице, хотя можно было на лифте. Просто не хотелось стоять в тесной кабине ни с кем из них. Перила были холодные. На площадке пахло сыростью и старой краской. Каблук сегодня был устойчивый, невысокий, но на втором пролёте колени всё равно дрогнули. Пришлось остановиться и положить ладонь на стену.
Не плакать.
Да она и не собиралась.
Просто внутри что-то сдвинулось так глубоко, что тело пока не успевало привыкнуть.
Сверху донёсся голос Галины Петровны. Обрезанный стеной, но всё равно узнаваемый.
– Если ты её сейчас отпустишь, можешь не возвращаться ко мне.
Потом голос Бориса. Тише.
Что именно он ответил, Варвара не расслышала.
И впервые за долгое время поняла, что это не самое важное.
Дома было тихо. Не уютно, а именно тихо. Гул холодильника, вода в трубах и шорох её мокрой куртки о вешалку. Квартира встретила так, будто ничего особенного не произошло. Будто люди не делят сейчас не стены даже, а право считаться своими.
На тумбочке лежала связка ключей Бориса. Значит, он заезжал и снова куда-то ушёл. Или просто забыл. Раньше от такого у неё сжимался живот, и весь вечер строился вокруг ожидания звонка, объяснения, настроения. Сейчас она только посмотрела и пошла дальше.
На кухне стояла белая кружка с отбитой ручкой. Та самая. Не любимая, просто удобная. Несколько лет назад Борис случайно задел её локтем, ручка откололась, а Галина Петровна тут же сказала:
– Выбросить надо. Треснутое в доме к беде.
Варвара тогда почему-то оставила. Приклеивать не стала. Просто привыкла держать другой стороной к ладони.
Сегодня кружка стояла у раковины, а на столешнице рядом темнело кольцо от вчерашнего чая.
Она налила воду в чайник. Щёлкнула кнопкой. Открыла шкаф. Достала мяту. Все движения были точными, почти сухими. Но когда вода зашумела, в памяти вдруг всплыл голос свёкра: не дай себя сдвинуть, как табуретку.
Хватит.
Она поставила кружку по центру стола и не стала, как обычно, сдвигать чуть левее, чтобы не раздражать свекровь, если та зайдёт и заметит. Странно, сколько места в жизни занимают чужие воображаемые замечания.
В комнате свёкра было закрыто. После похорон туда почти не заходили. Галина Петровна говорила, надо разобрать потом, не сейчас, у меня сердце. Борис говорил, ну подождём немного. А Варвара каждый раз, проходя мимо, чувствовала запах его лекарств, крема для бритья и старой ткани. Дом ещё держал его.
Она постояла у двери и всё-таки нажала ручку.
Комната встретила полумраком, тяжёлой шторой и тем самым запахом, который появляется там, где недавно жил человек и вдруг перестал. Не исчез. Просто перестал быть в воздухе вместе со своей привычкой кашлять, двигать стул, включать радио.
На тумбочке и правда лежали часы. Металл чуть потускнел. Рядом очки, сложенные ровно, и маленькая записная книжка с оторванным уголком обложки.
Варвара взяла часы в ладонь. Тяжёлые. Холодные.
За спиной будто сразу прозвучал его голос. Не настоящий, конечно. Памятью.
– Заведи, если встанут.
Она тогда в первый месяц их болезни не поняла.
– Что?
– Часы, говорю. Они вечно у меня встают, если не ношу.
– А, хорошо.
– А ты что подумала?
– Ничего.
– И правильно.
Он любил такие короткие разговоры. Снаружи будто ни о чём. А внутри всегда было ещё что-то.
Она провела большим пальцем по стеклу циферблата и вдруг вспомнила вечер, когда они вдвоём сидели на кухне без света, только под настольной лампой. Галина Петровна уехала к сестре, Борис задерживался на работе, а свёкор пил некрепкий чай и слушал, как по радио бубнит мужской голос о погоде.
– У вас сахар закончился, – сказала тогда Варвара.
– И слава богу.
– Вам нельзя без сахара? Или с сахаром?
– Мне уже много чего нельзя. А жить всё равно приходится.
Она усмехнулась. А он посмотрел на неё внимательнее.
– Ты устала.
– Нормально.
– Не ври. Уставший человек всегда говорит «нормально».
– А что мне говорить?
– Хоть что-нибудь настоящее.
Она тогда промолчала.
Он тоже.
Потом сказал:
– Борис на меня не похож. Только лоб мой.
– Он просто мягкий.
– Мягкий мужик, Варя, это беда для той, кто рядом. Для остальных удобно.
Она тогда разозлилась. Не на него. На точность.
– Зачем вы мне это говорите?
– Потому что ты всё ещё надеешься.
– На что?
– На то, что за тебя кто-то решит.
Она в тот вечер ушла к раковине и долго мыла одну и ту же ложку. Вода шумела, а в груди росло неприятное узнавание. Но она, как и всегда, вытеснила его делом. Супом. Стиркой. Магазином. Чьими-то таблетками.
Теперь было поздно вытеснять.
Она вернулась на кухню с часами в руке, положила их рядом с письмом и только тогда заметила, что дрожь в пальцах ушла. Осталась пустота. Плотная, ровная. Из такой пустоты иногда вырастают решения.
Телефон на столе мигнул. Борис.
Она не ответила.
Снова мигнул.
Потом сообщение: «Я приеду. Надо поговорить».
Варвара перевернула телефон экраном вниз. Ничего срочного в этих словах не было. Срочное уже случилось утром, когда он снова опоздал на много лет и ни одного нужного слова вовремя не произнёс.
За окном дождь стал гуще. По стеклу потекли кривые дорожки. Она сидела и слушала, как вода стучит по отливу, как в батарее что-то тихо щёлкает, как чай остывает.
В коридоре хлопнула входная дверь.
Значит, приехал.
Шаги. Пауза. Он снял обувь. Повесил куртку. Всё это она и раньше угадывала по звукам лучше, чем по лицу. Сегодня шаги были осторожные. Почти чужие.
Он появился в дверях кухни, остановился и посмотрел на неё. На стол. На кружку. На письмо. На часы.
– Ты взяла их.
– Да.
– Понятно.
Он подошёл к окну, потом обратно. Сел не сразу.
– Ты не отвечаешь.
– Видишь.
Он кивнул.
– Мама уехала к тёте Лиде.
– Хорошо.
– Она в истерике.
– Понимаю.
– А ты?
Варвара посмотрела на него. Вопрос был простой. Почти правильный. Слишком поздний.
– А я сижу.
Он выдохнул через нос. Сел напротив. Плечи поникли ещё сильнее, чем утром.
– Я не знал, что всё так.
– Так было всегда.
– Нет. Я видел, что мама тяжёлая. Но не думал...
– Ты не думал. Это я тоже знаю.
Он потёр ладонью столешницу и заметил кольцо от кружки. Провёл по нему пальцем, будто это что-то объясняло.
– Отец мог сказать мне.
– Мог. А ты мог услышать. Но, видимо, он не верил.
Он поднял глаза.
– А ты верила?
Она молчала несколько секунд. Гул холодильника стал громче. Или просто тишина между ними уже никуда не помещалась.
– Я долго делала вид, что да, – сказала она наконец. – Так легче жить. Ждёшь, что человек сам станет взрослым. Придумываешь ему внутреннюю работу, которой нет. Оправдываешь.
– Я был между вами.
– Нет. Ты был не между. Ты был за ней. Просто иногда выходил ко мне передохнуть.
Он вздрогнул, будто его ударили не словами, а холодной водой.
– Жестко.
– Поздно мягко.
Он опустил голову. Широкие ладони легли на стол, и Варвара вдруг увидела в нём то, что всегда старалась не видеть: сходство со свёкром только внешнее. Те же руки, та же горбинка на носу, та же проседь у виска. Но Демьян Сергеевич мог молчать до поры, а потом сделать. Борис молчал, чтобы не делать ничего.
– Ты хочешь уйти? – спросил он.
Вот он. Настоящий вопрос. Не про маму. Не про деньги. Не про квартиру.
Она повернула кружку чуть вправо, отбитой стороной от себя.
– Я хочу сначала понять, есть ли тут откуда уходить. Или я уже давно живу в чужом коридоре.
– Не говори так.
– А как говорить? Красивее? Удобнее? Чтобы тебе легче было слушать?
– Я готов всё исправить.
Она посмотрела на него внимательно. Не со злостью. Почти с усталым рассматриванием человека, который очень поздно понял, где находится.
– Что именно ты исправишь, Боря?
Он замолчал.
Потому что исправлять нужно было не сцену у нотариуса. И не мамин тон. И не доверенность, которую не успели подсунуть. Исправлять нужно было годы. А годы не чинят обещаниями за кухонным столом.
Он попробовал снова:
– Мы можем жить отдельно.
– Можем.
– Снимем квартиру.
– На какие деньги? И надолго ли, если твоя мать заплачет через неделю?
– Я не побегу к ней.
– А когда у неё поднимется давление?
– Варя...
– А когда она скажет, что я тебя отняла?
Он молчал.
Она не повышала голос. Не плакала. Просто клала слова на стол одно за другим, как предметы, которые больше нельзя делать невидимыми.
– Ты знаешь, когда я поняла, что для неё всегда буду чужой?
– Когда?
– В мой день рождения. На третий год после свадьбы. Помнишь?
Он наморщил лоб.
– Не очень.
Конечно.
– Она пришла утром без звонка. Принесла холодец и сказала: «Я решила, что на ужин будут свои». Свои, Боря. Я тогда стояла с мокрыми волосами у ванной и держала полотенце. А ты только пожал плечами и сказал: «Ну мама хотела как лучше».
Он прикрыл глаза.
– Я не помню.
– А я помню. Потому что после этого стояла у плиты пять часов и слушала, как она говорит твоей тёте, что мне повезло попасть в такую семью.
Он потёр лоб.
– Я был идиотом.
– Ты был удобным сыном.
– А сейчас?
– Не знаю. Пока просто мужчиной, который очень испугался потерять сразу двух женщин и себя между ними.
Он хотел возразить, но не нашёл чем.
Телефон у него в кармане коротко завибрировал. Наверное, мать. Он даже не достал его.
Эту маленькую деталь Варвара заметила сразу.
Ничего не решает. И всё же заметила.
– Мне не нужна клятва на сегодня, – сказала она. – Мне нужна тишина. Настоящая. Без твоей мамы между нами. Без привычки, что я потерплю, а ты переждёшь.
– И что делать?
– Не знаю.
Он кивнул. Как будто заслужил этот ответ.
Она встала, подошла к раковине и сполоснула ложку. Вода зашумела. Стакан на сушилке тихо стукнул о кран. Тот самый звук. Почти из прошлого. Она закрыла воду и на секунду прикрыла глаза.
Когда обернулась, Борис всё так же сидел, сгорбившись.
– Отец со мной говорил, – сказал он вдруг.
– Когда?
– Незадолго до больницы. Я зашёл к нему вечером. Он спросил, хочу ли я быть мужем или только сыном. Я сказал, что это глупый вопрос.
Варвара замерла.
– А он?
– Он сказал: «Вот потому и спрашиваю».
Тишина снова легла между ними. Тяжёлая. Почти осязаемая.
– И ты мне не сказал, – произнесла она.
– Я не понял, что он имел в виду.
– Нет. Ты понял. Просто не захотел.
Он опустил голову ниже.
– Наверное.
– Наверное, – повторила она. – Вот с этим словом я и живу девять лет. Наверное, мама имела в виду не то. Наверное, всё наладится. Наверное, надо потерпеть. Наверное, потом заживём отдельно. Я устала жить в твоём «наверное».
Он поднял глаза.
– Что мне сделать сейчас?
Варвара посмотрела на часы рядом с письмом.
Тикали.
Тихо, но уверенно.
– Сейчас ничего не обещать, – сказала она. – И не просить меня мгновенно всё простить. Сядь и один раз в жизни побудь в том, что натворил не действием даже, а бездействием.
Он кивнул.
– Хорошо.
– И ещё.
– Что?
– Если твоя мать завтра придёт сюда без звонка, дверь откроешь ты.
– Открою.
– И говорить будешь ты.
– Буду.
– Не «мам, ну перестань». Не «давайте без этого». А прямо.
Он медленно провёл ладонью по лицу.
– Попробую.
– Нет. Или будешь, или нет.
Он молчал долго. Потом сказал:
– Буду.
Впервые за вечер в его голосе не было привычной размазанности.
Но Варвара всё равно не поверила сразу. Потому что вера не включается щелчком. Она вырастает. Или не вырастает.
Ночью она почти не спала. Борис лег в маленькой комнате, где раньше стоял письменный стол свёкра. Сам ушёл туда, не спросив. И это тоже было странно. Словно дом за один день поменял внутренние маршруты.
Около трёх Варвара вышла на кухню попить воды. В квартире стояла темнота, в которой все звуки становились больше. Тикали часы на столе. Капала плохо закрытая вода в ванной. За окном редкая машина шуршала по мокрому асфальту.
Она налила воду в стакан, поднесла к губам и поставила обратно, не допив. Вода подступала к краю. Как тогда, в больнице, когда медсестра сказала, что всё.
Из комнаты послышались шаги. Борис остановился в дверях.
– Не спишь?
– Нет.
– Я тоже.
Он стоял босиком, в старой футболке, и впервые за долгое время выглядел не как взрослый мужчина, а как мальчик, который поздно понял, что дома уже нельзя спрятаться за чужую спину.
– Можно? – спросил он, кивнув на стул.
– Садись.
Он сел.
Молчали.
Потом он сказал:
– Я всё думаю про отца. Про то, что он видел. И про то, что я сам видел, но как будто не признавал.
– Потому что признавать неприятно.
– Да.
– И что именно ты признаёшь?
Он помолчал.
– Что мама тебя выдавливала. Не впрямую. Но постоянно. А я делал вид, что это её характер, что так проще.
– Ещё.
– Что мне было удобно, когда ты брала на себя всё тяжёлое. Больницы. Лекарства. Его капризы. Её настроение. Я приходил в уже устроенную жизнь и считал, что просто устаю на работе.
Она смотрела на стол.
– Ещё.
– Что я боялся с ней ссориться больше, чем боялся потерять тебя.
Вот это уже было ближе к правде.
Стакан чуть звякнул о край мойки. Она поставила его аккуратнее.
– И что ты с этим будешь делать? – спросила она.
– Не знаю.
– Честно.
– Честно.
– Это впервые за день похоже на правду.
Он поднял голову.
– Ты меня совсем уже списала?
Вопрос был детский. Почти голый.
Варвара не ответила сразу. За окном прошёл ветер. Где-то хлопнула дверь подъезда.
– Я не знаю, Боря. И не хочу врать только потому, что тебе сейчас страшно.
Он кивнул.
– Мне страшно.
– Мне тоже было страшно. Долго. Только я с этим ещё и ужин варила.
Он опустил глаза.
– Прости.
– Позднее слово. Но лучше позднее, чем никакого.
Он устало улыбнулся краем рта. Не от лёгкости. Просто от того, что хоть что-то наконец прозвучало без уклонения.
– Мама завтра точно придёт, – сказал он.
– Я знаю.
– Она может начать кричать.
– Пусть.
– Ты не хочешь уехать на день к сестре?
– Нет. Я не буду больше уходить из своей жизни, чтобы кому-то было удобнее скандалить.
Он медленно кивнул.
– Понял.
– Вот и хорошо.
На этом разговор кончился. Не красиво. Не примирительно. Но честно.
Утром дождь закончился, и в окне висел бледный, почти больничный свет. Варвара проснулась от звонка в дверь. Даже не дёрнулась. Просто открыла глаза и сразу поняла, кто там.
Борис уже был в коридоре. Она слышала, как он идёт, как на секунду замирает у двери, как делает вдох.
Потом его голос:
– Кто?
– Открывай, Боря. Не цирк устраивай.
Он открыл.
Галина Петровна вошла так быстро, будто боялась, что её не пустят. Пахнуло холодным воздухом, духами и чем-то аптечным. На ней было тёмное пальто, слишком нарядное для утра, и тот самый платок, который она надевала на похороны и в поликлинику. Платок означал одно: она пришла не договариваться, а производить впечатление.
– Где она? – спросила свекровь.
– На кухне, – ответил Борис.
– Прекрасно. Сейчас будем разговаривать.
Варвара уже сидела за столом с кружкой. Свет падал сбоку, и белая керамика казалась почти прозрачной по краю скола.
Галина Петровна вошла и остановилась.
– Сидишь.
– Сижу.
– Хорошо устроилась.
– Не хуже других.
Свекровь бросила сумку на табурет.
– Я пришла по-хорошему.
Борис, который встал у косяка, закрыл глаза на секунду. Варвара увидела это и почти беззвучно выдохнула. Он уже узнал формулу. «По-хорошему» у его матери всегда значило только одно: сейчас тебе объяснят, как правильно уступить.
– Говорите, – сказала она.
– Во-первых, всё это надо прекратить. Никаких судов, бумаг, делёжки и позора.
– Суд не я вчера упоминала.
– Не цепляйся к словам.
– Тогда говорите точнее.
Галина Петровна села напротив. Подалась вперёд.
– Ты получила свои деньги. Живи отдельно. Молодая ещё. Снимете что-нибудь. А квартиру оставь семье.
Борис оттолкнулся от косяка.
– Мам.
– Молчи пока. Я разговариваю.
– Нет, – сказал он уже жёстче. – Не так.
Она медленно повернулась к нему.
– Что значит не так?
– Значит, ты не будешь приходить сюда и указывать, кому где жить.
– Борис, ты в своём уме?
– Впервые, похоже, да.
Галина Петровна даже замолчала на пару секунд. Это была редкость.
Потом рассмеялась коротко и зло.
– Это она тебя за ночь обработала?
Варвара поставила кружку.
– Вам всё кажется, что кто-то кого-то обрабатывает. А может, люди просто начинают думать.
– Не строй из себя умную.
– И не строю. Просто больше не уступаю.
Свекровь повернулась к сыну.
– Ты понимаешь, что она разрушает семью?
– Семью, мама, разрушали долго. Не сегодня.
– Я тебе жизнь отдала.
– А мою жизнь когда ты собиралась отдать мне?
В кухне стало так тихо, что слышно было, как на подоконнике потрескивает батарея.
Галина Петровна медленно встала.
– Понятно. Значит, вот до чего дошло. Мужика против матери настроили.
– Никто никого не настраивал, – сказал Борис. – Просто я вчера услышал то, что давно должен был сказать сам.
– Ну скажи, – зло бросила она. – Давай. Я слушаю.
Он стоял у двери, не садился. Руки опущены, плечи всё ещё чуть сутулые. Но голос был другой.
– Ты давила на отца, когда он болел.
– Неправда.
– Ты давила на Варю все эти годы.
– Я её воспитывала.
– Ты унижала её.
– Я ставила границы.
– Ты приходила без звонка, хозяйничала, решала за нас, а я делал вид, что так и надо.
– Потому что так и надо.
– Нет, мама. Не надо.
Она отступила на полшага, будто её и правда толкнули.
– Ты теперь будешь жить с ней против меня?
– Я хочу жить не против кого-то. Я хочу жить отдельно от твоего контроля.
– Ах вот как.
Он кивнул.
– Вот так.
Галина Петровна повернулась к Варваре.
– Радуйся. Добилась.
Варвара посмотрела на неё спокойно.
– Нет. Если бы я добивалась, этот разговор случился бы много лет назад.
Свекровь взяла сумку.
– Хорошо. Живите. Только потом не приходите.
– Мы и не собирались, – сказал Борис.
Этого она не выдержала. Нижняя губа дрогнула. Не от слёз даже. От того, что привычный рычаг не сработал.
– Значит, всё, – прошептала она. – Всё ради чужой бабы.
Варвара встала.
– Нет. Всё ради того, чтобы каждый наконец занял своё место.
Галина Петровна открыла рот. Тот самый, вчерашний. Словно воздух в комнате вдруг стал чужим. Она постояла так секунду, потом резко развернулась и пошла в коридор.
Хлопнула дверь.
Тишина осталась.
Борис стоял у окна и смотрел во двор.
– Ну вот, – сказал он тихо.
– Вот и да, – ответила Варвара.
Он повернулся к ней.
– Ты теперь ещё больше хочешь уйти?
Честный вопрос. Без обиды. Без нажима.
Она посмотрела на кружку, на письмо, на часы.
– Я теперь впервые хочу не убежать, а подумать.
Он кивнул.
– Это уже много.
– Не радуйся раньше времени.
– Я и не радуюсь.
И это тоже было правдой.
Днём она вымыла пол на кухне, перебрала шкаф с лекарствами свёкра и нашла в ящике старую коробку от запонок. Внутри лежала записка, сложенная вчетверо. Почерк тот же.
«Ключ от гаража в верхнем кармане пальто. Не им, а тебе. Там нет ничего ценного. Просто пусть хоть что-то достанется человеку, который не мерил меня квадратными метрами».
Она села прямо на стул у шкафа и долго смотрела на бумажку.
Борис вошёл с пакетом из магазина.
– Что случилось?
Она протянула записку.
Он прочитал. Сел напротив.
– Я не знал про гараж.
– Конечно.
– Ты сейчас скажешь, что я вообще ничего не знал.
– Скажу.
Он не спорил.
– Поедем посмотрим?
Варвара сложила бумажку обратно.
– Не сегодня.
– Почему?
– Потому что я не хочу превращать всё в охоту за оставшимся. Мне и так хватает.
Он кивнул.
– Понял.
Но по его лицу было видно: понял не до конца. Ему всё ещё казалось, что вопрос в имуществе. А ей уже было ясно: имущество только вытащило наружу то, что годами лежало внутри и гнило молча.
К вечеру свет на кухне стал мягче. Дождь ушёл, в стекле отражались шкафы. Борис нарезал хлеб. Неловко, толстыми ломтями. Варвара заметила и вдруг почти услышала голос свёкра: «Тонко режешь». Хотелось усмехнуться, но вместо этого она просто взяла нож.
– Дай сюда.
– Я сам.
Она посмотрела на него. Он тоже понял, что повторил отцовское.
Они оба замолчали.
А потом Варвара всё-таки отдала нож обратно.
– Нет. Режь сам.
Он кивнул и продолжил, уже внимательнее.
Это была мелочь. Пустяковина. Но в такие мелочи иногда и помещается новая жизнь. Не в клятвы. Не в скандалы. В том, кто и как держит нож, дверь, слово.
Вечером она снова положила часы на стол рядом с кружкой и письмом. Три вещи. Белая керамика с отколотой ручкой. Тяжёлый циферблат. Лист с короткой подписью.
Дом был тот же.
Только она уже нет.
И когда ночью Варвара выключила на кухне свет, кружка осталась стоять ровно по центру стола. Она не поправила её ни на сантиметр.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: