Первым пропал клубничный. Потом персиковый. К среде исчез даже тот, который я специально купила «противный» – со вкусом груши и базилика, чтобы точно никто не позарился. Но нет. И его съели.
Я стояла у холодильника и тупо смотрела на пустую полку. На той самой, где ещё утром лежали мои четыре баночки. Аккуратно подписанные фломастером: «Марина. НЕ ТРОГАТЬ».
– Опять? – За спиной скрипнула Лена из бухгалтерии.
– Опять.
– Слушай, это уже не смешно. У меня вчера сырок увели. Прямо из-под носа.
Мы стояли и смотрели в холодильник, как будто там должна была открыться какая-то правда. Не открылась. Только лампочка моргала, и пахло перезрелым бананом, который кто-то забыл ещё в прошлый понедельник.
Офис у нас небольшой. Человек двадцать, все на виду. И вот уже третью неделю из общего холодильника пропадает еда. Причём не вся подряд, а выборочно. Йогурты. Творожки. Пару раз ушли варёные яйца, заботливо сложенные в контейнер. Кефир не трогали. Колбасу не трогали. Бутерброды стояли нетронутыми неделями.
Знаете, что меня больше всего поразило в этой истории? Коллектив разделился на подозреваемых и обиженных.
Первой под подозрение попала Рита, уборщица. Классика. «Ну а кто ещё, она же одна тут по вечерам ходит». Я эту версию сразу отмела. Рита работала у нас семь лет. За семь лет она один раз взяла без спроса пакетик чая, и то потом три дня извинялась. Не тот человек.
Дальше начались версии поинтереснее.
– Это Славик, – шептала Лена, кивая на стажёра. – Он вечно голодный. Видела, как он на мой обед смотрит?
– Славик ест пельмени из банки. Йогурты он презирает, сам говорил.
– Тогда Олеся. У неё ПП, она худеет.
– Олеся не ест сахар. А в йогуртах сахар.
Мы перебирали коллег, как карты. И чем дольше перебирали, тем противнее становилось на душе. Потому что часто приходилось подумать про человека плохое. Вспомнить, как он подозрительно долго торчал у кулера. Как однажды вышел из кухни с пустыми руками, хотя заходил туда вроде бы перекусить.
Отвратительное это занятие. Подозревать своих.
В пятницу я не выдержала. Пришла домой, села на кухне и сказала мужу:
– Я поставлю камеру.
Он поднял глаза от телефона.
– Ты серьёзно?
– на 100%.
– Марин, это же йогурт. Сто пятьдесят рублей банка.
– Дело не в йогурте.
И правда. Дело было не в йогурте. Дело было в том, что я перестала доверять людям, с которыми провожу по восемь часов в день. Я приходила в офис и сразу смотрела, кто как на меня глядит. Не виновато ли улыбается? Не отводит ли взгляд? У меня испортился сон. Я начала держать перекусы в сумке, под столом, как белка. И меня это бесило.
В субботу я заказала маленькую камеру. Такую, чтобы помещалась в коробку из-под конфет. В понедельник пришла на работу пораньше и попросила Диму, нашего айтишника, мне помочь.
Дима – это отдельная история. Ему сорок, он в разводе, в офисе носит растянутые свитера и говорит шёпотом, даже когда никого нет рядом. Но в технике он бог.
– Куда ставим? – спросил он, вертя камеру в пальцах.
– В холодильник. Внутрь.
– Замёрзнет.
– Не замёрзнет, я читала. Вот, под эту пачку сока.
Мы возились минут сорок. Пачку сока пришлось слегка надрезать снизу, чтобы спрятать объектив. Дима настроил так, чтобы камера записывала только при движении. И чтобы сразу отправляла видео мне на телефон.
– Ты понимаешь, что это немножко незаконно? – спросил он в конце.
– Я понимаю, что у меня украли восемь йогуртов.
– Логично.
Он хмыкнул и ушёл к себе. А я осталась смотреть на холодильник и чувствовать себя одновременно гениальным детективом и полной дурой.
Первый день – ничего. Камера снимала всех, кто открывал дверцу. Лену, которая доставала творог. Славика, который мучительно долго выбирал между двумя бутербродами и взял свой. Олесю с её контейнером салата. Рита ничего не трогала, просто вытерла полку тряпкой.
Вечером я пересмотрела все ролики. Никто ничего чужого не взял.
Второй день – та же история. Утром я положила в холодильник два свежих йогурта. Подписала. Ушла работать. В обед проверила – оба на месте.
Странно.
К вечеру второго дня я уже решила, что «вор» почуял неладное. Может, кто-то видел, как мы с Димой возились у холодильника. Офис маленький, секретов нет. И я почти смирилась с тем, что эксперимент провалился.
А в среду в семь утра пришло уведомление.
Я как раз стояла в пробке на Ленинградском. Телефон пискнул. Я глянула одним глазом – движение в холодильнике. Нажала на ролик просто по инерции, не особо ожидая чего-то интересного.
И чуть не въехала в впереди стоящую машину.
На экране, в моём офисном холодильнике, аккуратно доставал мой йогурт Виктор Павлович. Наш генеральный директор.
Я помню, как стою в пробке, как гудят машины сзади, как по лобовому ползёт мелкий дождь. А я смотрю, как мой начальник, пятидесятидвухлетний владелец компании с оборотом под двести миллионов в год, стоит у холодильника в семь утра и ест мой клубничный йогурт. Прямо там. Ложкой, которую принёс с собой.
Съел за минуту. Вытер губы салфеткой. Салфетку положил в карман. Пустую баночку тоже в карман. И ушёл.
Я сидела в машине минут пять, наверное. Не двигаясь. В голове щёлкало что-то несуразное. Виктор Павлович. Виктор Павлович, который ездит на «Мерседесе» и пьёт коньяк по тридцать тысяч за бутылку. Виктор Павлович, который подарил жене на праздник браслет с бриллиантами. И он. Ворует. Мои. Йогурты.
Бред какой-то.
Когда я доехала до офиса, Виктор Павлович уже сидел у себя. Я видела через стеклянную перегородку – он говорил по телефону, улыбался, жестикулировал. Всегда энергичный, подтянутый. За последний год он похудел килограммов на пятнадцать, это все заметили. Жена его таскала на всякие детокс-ретриты, он даже пил какие-то зелёные смузи прямо в переговорной.
Я сняла пальто. Села за стол. Открыла ролик ещё раз.
Смотрела и не понимала, что теперь с этим делать.
Первым порывом было – рассказать Лене. Вот прямо сейчас. Пойти на кухню и шёпотом выложить: «Ты не поверишь». Я уже привстала. И села обратно.
А что потом? Лена расскажет Олесе. Олеся Славику. К обеду будет знать весь офис. К вечеру – заказчики. Через неделю – конкуренты. И что? Виктор Павлович меня уволит. Причём с полным правом, потому что я поставила скрытую камеру без его ведома.
И вообще. Было в этой ситуации что-то такое, о чём не хотелось трепаться. Стыдное. Не моё стыдное, а его. Но такое, что выносить это наружу – всё равно что человека раздеть при всех.
Я закрыла ролик. Налила себе кофе. И весь день работала как ни в чём не бывало.
Вечером написала Диме:
– Нашла вора. Никому не говори. Я сама разберусь.
Он ответил через минуту:
– Окей. Но если что – я ничего не знал.
Умный человек Дима.
Следующие два дня я наблюдала. Приходила в офис к половине седьмого, садилась на ресепшн и ждала. В семь пятнадцать, как по расписанию, приезжал Виктор Павлович. Здоровался со мной – всегда вежливо, по имени-отчеству, хотя я просто Марина. Проходил в свой кабинет. Потом минут через десять выходил и шёл на кухню.
Я притворялась, что разбираю почту. Краем уха слышала, как открывается холодильник. Как закрывается. Как щёлкает крышка мусорного ведра – нет, туда он ничего не кидал. Как вода шумит – он мыл ложку, наверное, свою, которую приносил с собой.
На третий день я решилась.
Подождала, пока он выйдет из кабинета на кухню. И пошла следом.
Он стоял у холодильника спиной ко мне. Вытаскивал баночку – сегодня это был ванильный. Ложка у него была серебряная, маленькая, как от десерта. Он даже не сел. Просто стоял и ел. Быстро, жадно, как ребёнок, которому дали конфету, и он боится, что отнимут.
– Виктор Павлович.
Он вздрогнул так, что ложка звякнула о баночку. Обернулся.
Если бы я не смотрела на него в ту секунду, я бы, наверное, никогда больше в жизни не увидела такого лица у взрослого мужчины. Он побелел. Не побледнел, а именно побелел, как мел. Губы приоткрылись. И в глазах у него было такое... не знаю даже. Как у мальчишки, которого застукали за курением в школьном туалете. Только мальчишке четырнадцать, и ему потом ничего не будет. А тут пятидесятидвухлетний мужик, и у него в руке чужой йогурт, и он не знает, что говорить.
– Марина, – выдавил он.
– Добрый день.
Он медленно опустил руку с баночкой. Посмотрел на неё так, как будто видел впервые. Потом на меня. Потом опять на баночку.
– Это ваш?
– Мой.
Тишина. Где-то в коридоре зашумел принтер. За окном проехал грузовик.
– Я заплачу, – сказал он.
– Виктор Павлович, дело не в деньгах.
– Конечно, дело не в деньгах. Я понимаю. Я просто... Я сейчас всё объясню.
Он поставил баночку на стол. Сел на стул. Положил руки на колени и стал смотреть в пол. Я никогда его таким не видела. Он у нас всегда – спина прямая, плечи развёрнуты, взгляд как у прокурора. А тут сидит и сутулится.
– Вы мне скажите честно, – начал он. – Это вы меня... засняли?
Я кивнула.
– Давно?
– Неделю назад поставила камеру. Сегодня третий раз вижу.
Он закрыл глаза и потёр переносицу. Долго. Я стояла и не знала, уйти или остаться.
– Присядьте, – сказал он . – Пожалуйста.
Я села.
– Марина, вы, наверное, думаете, что я сошёл с ума.
– Я не думаю. Я не знаю, что думать.
Он усмехнулся. Невесело так.
– Моя жена посадила меня на диету. Слышали, наверное, что я похудел.
– Весь офис видел.
– Весь офис. Ну да. Так вот. Восемь месяцев я ем листья салата, куриную грудку и огурцы. Восемь месяцев, Марина. Вы представляете, что это такое – восемь месяцев без сладкого?
Я не представляла. Я люблю сладкое, и если мне запретить – через три дня сойду с ума.
– У меня сахар подскочил весной. Врач сказал – либо диета, либо таблетки на всю оставшуюся жизнь. Жена взяла всё в свои руки. Наняла какого-то нутрициолога, составили план. Дома у меня нет ни одной конфеты, ни одного печенья, ни одной шоколадки. Вообще ничего. Она проверяет мои карманы, когда я прихожу с работы.
Он говорил тихо, в пол. Как будто рассказывал это не мне, а самому себе.
– А потом я однажды зашёл на кухню. Здесь, в офисе. И увидел в холодильнике ваш йогурт. Клубничный. И я... я не знаю, как это объяснить. Я просто взял ложку и съел. За двадцать секунд. И мне стало так хорошо, Марина. Вы не представляете. Так хорошо, как не было уже полгода.
Он поднял на меня глаза. Усталые, немолодые, с красными прожилками.
– А потом я пришёл в ужас. Потому что я – вор. В собственной компании. Я украл у своего сотрудника йогурт за сто пятьдесят рублей. Я, Виктор Павлович Седов. Хотел тогда же пойти и признаться. Не пошёл. Постыдился. Купил в обед три коробки йогурта в «Азбуке вкуса», привёз сюда. Думаю, положу в холодильник, всем будет. Положил. А домой приехал, жена спрашивает – ну как, не срывался? Я говорю – нет. И понимаю, что я и жене вру, и сотрудникам ворую. И на следующий день пришёл пораньше. И опять съел. И опять купил три коробки взамен. И так два месяца, Марина.
Я сидела и молчала. В голове не укладывалось.
– Подождите. Вы привозили йогурты?
– Каждый день. Три-четыре штуки. Клал на нижнюю полку, слева. Думал – кто-то из ваших съедает, никто и не замечает подмены.
Я замечала, что на нижней полке слева периодически появлялись йогурты без подписи. Думала, кто-то из новеньких не разобрался с правилами.
– Вы за мой йогурт клали обратно?
– Три своих за один ваш. Я же понимаю, что так нельзя.
Это было настолько нелепо, что я чуть не рассмеялась. Вот правда. Сижу, смотрю на своего директора, у которого на запонке бриллиант. И он мне рассказывает, как два месяца тайно возмещает мне ущерб молочной продукцией из элитного супермаркета.
– А почему вы просто не купили себе йогурт? И не ели его дома?
– Жена.
– Что жена?
– Она проверяет холодильник. Она проверяет чеки. Она проверяет приложение банка. У меня на карточке каждый платёж – она видит. Куплю йогурт, вечером будет скандал.
– Купите за наличные.
– Наличных у меня почти нет. Она даёт мне деньги на обед, я отчитываюсь.
Я смотрела на него и не понимала, как это возможно. Человек, который решает, кому работать, а кому нет. Который миллионами ворочает. Который на совещаниях может одним взглядом заставить главбуха заикаться. И у него жена проверяет чеки из «Пятёрочки».
– Виктор Павлович, а вам не кажется, что это...
Я не договорила. Не нашла слова.
– Кажется, – сказал он. – Очень даже кажется. Но я не знаю, что с этим делать. Она меня спасает, Марина. Она правда меня спасает. Если бы не она, я бы сейчас уже ходил на инсулине. Или с инфарктом лежал.
– А если договориться? Один йогурт в день, ? Нормальный, не сладкий.
– Я пробовал. Она говорит, что мне нельзя расслабляться. Что если один йогурт, потом кусочек торта, потом ещё что-нибудь, и всё пойдёт прахом. И она, наверное, права. Я слабый человек.
– Вы не слабый.
Он посмотрел на меня с такой благодарностью, что мне стало неловко.
– Марина, я вас очень прошу. Не рассказывайте никому. Пожалуйста. Я сегодня же... Сегодня же всё прекращу. Честно. Клянусь. И вам компенсирую, сколько скажете.
– Мне не нужна компенсация.
– Нужна.
– Виктор Павлович.
Я сама удивилась, как твёрдо это прозвучало.
– Виктор Павлович, послушайте меня. Я не буду никому рассказывать. И не из страха, что вы меня уволите. А потому что это ваше личное дело. Но и вы меня послушайте. Мне кажется, йогурты – это не главная проблема.
Он молчал.
– Вам пятьдесят два года. Вы взрослый мужчина. Вы не можете в собственной жизни купить себе то, что вам хочется. Вам страшно, потому что жена проверит приложение. Это странно.
– Я знаю.
– Тогда почему вы с этим живёте?
Он долго не отвечал. Потом поднял голову.
– Потому что тридцать лет назад я женился на ней, когда она работала медсестрой, и мы жили в общежитии. И она мне стирала рубашки в одной раковине с кастрюлями. И варила пельмени из пачки, потому что на мясо денег не было. И когда я поднялся, я ей сказал – Тамара, теперь всё будет хорошо. А потом она узнала, что у меня диабет на подходе. И впряглась. Как тогда, в общежитии. И я не могу ей сказать – отстань, дай мне съесть шоколадку. Понимаете?
Я кивнула. Я понимала.
– Но йогурт я больше брать не буду. Обещаю.
– Да берите.
– Что?
– Берите. Я буду покупать на двоих. Или даже на троих. Я в ближайшем супермаркете беру их по акции, три по цене двух. Буду писать «Марина и В.П.». Вы когда захотите – приходите и ешьте.
Он посмотрел на меня так, как будто я ему предложила миллион долларов.
– Марина, вы это серьёзно?
– Конечно.
– Я... я не знаю, что сказать.
– Ничего не надо говорить. Только чашку за собой помойте. А то баночки в карман кладёте, я видела. Куда вы их деваете, кстати?
– Выбрасываю на парковке. В урну у шлагбаума.
Я всё-таки засмеялась. И он засмеялся. Первый раз за весь разговор. И ему это пошло – стал похож на обычного человека, а не на генерального директора.
Мы договорились просто. Я покупаю йогурты на двоих. Он раз в неделю даёт мне наличными, которые как-то умудряется добывать из сдачи. Подписываю я баночки теперь «Марина и Витя». Именно Витя, он сам так попросил. Сказал – «Виктор Павлович мне дома надоел, на работе хоть кем-то другим побуду».
Камеру я в тот же день убрала. Диме сказала – «вор оказался не из наших, больше не повторится». Он посмотрел на меня, но ничего не спросил. Хороший человек Дима.
А Лене я наврала. Сказала, что поставила ловушку и кто-то перестал воровать. Она немного поворчала, что не узнает подробностей, но быстро успокоилась. Человек вообще быстро успокаивается, когда его еду перестают трогать.
Прошло с тех пор почти полгода.
Виктор Павлович похудел ещё немного. Но выглядит лучше. Не знаю, как это объяснить, но у него появилось что-то в глазах. Раньше не было, теперь есть. Наверное, это называется «маленькая тайная радость». Когда у человека есть что-то своё, чего никто не видит и не контролирует. Пусть даже это йогурт за сто пятьдесят рублей.
Иногда, когда я прихожу утром пораньше, он уже сидит на кухне. Ложка серебряная в руке. Баночка перед ним. И он ест медленно. Не как раньше, торопливо и воровато, а медленно, смакуя, как положено взрослому человеку, который ест свой завтрак.
Я наливаю себе кофе и сажусь. Иногда мы разговариваем. Иногда молчим. Он ни разу больше не упомянул ту историю. И я не упоминаю.
Только один раз, месяца через три, он мне сказал:
– Марина, спасибо.
– За что?
– Сами знаете.
Я кивнула. И мы дальше пили кофе.
Знаете, что я поняла за эти полгода? Иногда человек крадёт не потому, что он вор. А потому, что у него отняли что-то важное, и он пытается украсть это обратно. Пусть даже у самого себя. Пусть даже в виде клубничного йогурта в семь утра.
И ещё я поняла, что камеры – это полезная штука. Но иногда они показывают не то, что ты ожидал увидеть. А то, что ты увидеть был совсем не готов.
И теперь, когда кто-то на работе жалуется, что у него из холодильника пропало что-то, я спрашиваю:
– А ты уверен, что это вор?
На меня смотрят странно. Но я-то знаю, о чём спрашиваю.
Рекомендуем почитать