Утром Юля проснулась и поняла: она ничего не боится.
Странное, непривычное чувство. Всю жизнь внутри жил этот холодок — а вдруг что-то не так, а вдруг кто-то осудит, а вдруг я не справлюсь, мама расстроится, муж уйдет... Бесконечное "а вдруг", которое выматывало сильнее любой работы.
А сейчас — тишина. Пустота. И в этой пустоте — сила.
Юля полежала немного, прислушиваясь к себе. Тело ныло после работы в саду, но это была приятная, "живая" боль. Не та, глухая, предсмертная, а здоровая — мышцы радуются, что их наконец-то использовали по назначению.
— Чандр, — позвала она. — Ты спишь?
Кот, дремавший в ногах, приоткрыл один глаз и демонстративно закрыл обратно. Дескать, дай поспать, хозяйка, ещё слишком рано.
Она лежала, смотрела в потолок и вспомнила свой вчерашний разговор с матерью. Как она боялась снова набрать её номер, не знала, что сказать. Было сложно! Да! Но после этого разговора стало легче. Она больше не маленькая девочка, которая всё время должна оправдываться и подстраиваться. Она сама мать!
И тут Юлю пронзила острая игла вины и боли за то, что весь этот месяц она так редко вспоминала о своей дочери. Как так получилось? Неужели она настолько некудышняя мать, что вспоминала про дочь только мельком? Конечно, Катя уже взрослая, у неё своя жизнь, своя семья, но у Юли было ощущение, что она бросила дочь. Просто исчезла из её жизни, не вспоминала, не звонила.
В этот момент перед глазами Юли пролетели годы её материнства. Как она радовалась рождению своей малышки, как не спала ночами, когда Катя болела. Как водила её в детский сад, а потом на кружки, чтобы девочка развивалась и хорошо училась…
Юля вспомнила дочь маленькой — с косичками, в смешном платьице, с этим её серьёзным взглядом. Катя всегда была серьёзной. Даже в детстве. Может, потому что мать вечно пропадала на работе? Или потому что дома вечно висело напряжение?
Юля вспомнила, как Катя просила почитать ей на ночь, а она говорила: «Доченька, я устала, завтра рано вставать». Как Катя приносила рисунки, а она смотрела вполглаза и кивала: «Молодец, иди играй». Как Катя в восьмом классе плакала из-за первой любви, а она не знала, что сказать — потому что сама забыла, как это, когда любишь.
— Я была плохой матерью, — шепнула Юля в пустоту.
Чандр, дремавший в ногах, поднял голову, посмотрел на неё и снова лёг. Не согласился, но и не спорил.
— Я думала, что главное — накормить, одеть, дать образование, — продолжала Юля. — А главное было — быть рядом. Слышать. Видеть. Понимать.
Она вспомнила Катю в старших классах — замкнутую, молчаливую, с вечно наушниками в ушах. Тогда Юля думала: «Подростковый возраст, перерастёт». А сейчас понимала: дочь просто закрылась. Потому что некому было открыться.
Вспомнила, как Катя уезжала поступать в институт. Стояла на вокзале с чемоданом, смотрела на неё, и в глазах было что-то... прощание? Юля тогда не поняла. Обняла наскоро, чмокнула в щёку: «Звони, дочка». И уехала на работу.
А Катя звонила. Сначала часто, потом реже, потом только по праздникам. И Юля не спрашивала почему. Думала: взрослая, своя жизнь. А сейчас поняла: дочь просто перестала ждать. Перестала надеяться, что мать когда-нибудь увидит её настоящую.
— Прости меня, Катенька, — шепнула Юля. — Я была слепая. Глухая. Я всё для тебя делала, а главного не дала — себя.
Чандр подошёл, ткнулся носом в руку. Будто говорил: «Хватит себя казнить. Просто позвони».
Сейчас Юля ругала себя за то, что в порыве выкинула симку из телефона. Хотела спрятаться от всего мира, а получилось так, что теперь она отрезана от этого мира. Хорошо, что она знала номер Кати наизусть, можно попросить позвонить от Лизы.
С этим решением Юля пошла к своей ведьме-психологу. Утро было ясное, птицы пели, пахло скошенной травой.
Лиза как будто ждала её появления.
— Как ты себя чувствуешь после вчерашнего?
— Лиза, мне стало одновременно и легче и хуже. До меня только сейчас дошло, что я совсем забыла про дочь! Я ужасная мать!
Лиза смотрела на Юлю не осуждающе, а с пониманием.
— Не кори себя, — сказала Лиза. — Ты не забыла про дочь. Ты просто в тот момент спасала себя. Это как в самолёте — сначала кислородную маску на себя, потом на ребёнка. Если ты задохнёшься, ты не поможешь никому.
Юля слушала, и слова Лизы отзывались где-то глубоко.
— Но как я могла? — прошептала она. — Столько лет я жила для неё. А в самый важный момент даже не позвонила, не предупредила, не...
— А что бы ты ей сказала? — перебила Лиза. — «Доченька, я не знаю как жить, мне плохо»? Ты хотела защитить её от этой боли. Это не эгоизм, это материнская любовь. Кривая, слепая, но любовь.
Юля молчала, переваривая.
— И потом, — продолжила Лиза, — знаешь, что говорят психологи о чувстве вины у матерей?
— Что?
— Что это самая популярная женская болезнь. Мы всё время казним себя. То мало уделяли внимания, то слишком много контролировали, то не так воспитали, то не тому научили. А дети... знаешь, дети устроены проще. Им не нужно, чтобы мать была идеальной. Им нужно, чтобы мать была живой. Настоящей.
Юля подняла глаза:
— Ты думаешь, она меня простит?
— За что? — удивилась Лиза. — За то, что ты спасала себя? За то, что не хотела грузить её своей болью? За то, что ты человек, а не робот?
— За то, что я не была ей хорошей матерью.
— Ты была такой матерью, какой могла быть в тех обстоятельствах, — твёрдо сказала Лиза. — Ты работала, тянула семью, делала всё, чтобы у неё было лучшее. Это не идеально, но это правда. А сейчас у тебя есть шанс стать другой. Не идеальной, а настоящей. И это главное.
Она протянула Юле телефон:
— Звони. Не думай, не анализируй, не готовь речь. Просто позвони и скажи: «Я тебя люблю и хочу услышать твой голос». Всё остальное придёт.
Юля взяла трубку, посмотрела на неё, потом на Лизу.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что, — улыбнулась Лиза. — Иди, поговори. Я здесь, если что.
Юля вышла на крыльцо, глубоко вдохнула утренний воздух и набрала номер. Сердце бухало в груди от волнения.
— Мама? — раздался сонный, удивлённый голос дочери. — Ты? Где ты? Я так волновалась! Папа сказал, ты ушла, бабушка звонит, плачет, а ты трубку не берёшь! У тебя всё в порядке?
Юля закрыла глаза. Голос Кати пробивал все защиты, все стены, которые она строила последний месяц.
— Катенька... прости меня, родная. Просто дай мне минуту, я соберусь с мыслями.
— Мам, ты меня пугаешь. Что случилось? Ты где?
— Я в Макарово, — сказала Юля. — В нашем старом доме.
— В Макарово? — Катя явно растерялась. — Зачем? Одна? А папа?
— Катя, послушай меня. Я ушла от папы. Совсем. Наверное, надо было сказать раньше, но я не могла. Я сама не понимала, что со мной происходит.
Пауза. Длинная, тяжёлая.
— Вы поссорились? — спросила Катя тихо.
— Нет, дочка. Мы не ссорились. Я просто... я больше не могла так жить. Двадцать пять лет я была удобной для всех, а внутри умирала. И однажды поняла, что если не уйду — умру по-настоящему.
— Мам, ты говоришь странно, — голос Кати дрогнул. — Ты заболела?
Юля помолчала. Сказать? Не сказать? Врать дочери, которая и так уже всё чувствует?
— Да, — сказала она просто. — У меня рак щитовидной железы. Мне поставили диагноз за день до того, как я ушла.
В трубке стало тихо. Так тихо, что Юля испугалась — не прервалась ли связь?
— Катя? Ты здесь?
— Здесь, — голос дочери был странным — сдавленным, будто она сдерживала крик. — Ты... ты лечишься?
— Нет, — честно сказала Юля. — Я не хотела лечиться. Я приехала сюда умирать.
Катя всхлипнула. Потом ещё раз. И вдруг разрыдалась в голос:
— Мама! Ты с ума сошла?! Как ты могла? Как ты могла уехать, ничего не сказать, спрятаться и... и умирать одна?! А я? Ты обо мне подумала?!
Юля слушала этот крик, и слёзы текли по её щекам. Она не вытирала их — пусть.
— Нет, дочка, — сказала она. — Не подумала. Я вообще перестала думать. Я просто спасалась. Как могла.
— От чего ты спасалась?! — Катя уже не плакала — кричала. — От нас? От меня?
— От себя, — тихо сказала Юля. — От той себя, которую ненавидела. Которая всю жизнь делала всё правильно и была несчастной. Я хотела умереть, Катя. По-настоящему. И мне казалось, что так будет лучше для всех.
Катя замолчала. Дышала тяжело, прерывисто.
— А сейчас? — спросила она наконец. — Сейчас ты всё ещё хочешь умереть?
Юля посмотрела на сад, на Чандра, который сидел рядом и смотрел на неё жёлтыми глазами.
— Нет, — сказала она. — Сейчас хочу жить. Здесь, в Макарово, я вдруг... ожила. Начала рисовать, сад посадила, с людьми познакомилась. И поняла, что могу быть счастливой. Даже с раком. Даже без гарантий.
— Мамочка... — голос Кати стал совсем тихим. — А я? Я могу приехать?
— Можешь, — улыбнулась Юля сквозь слёзы. — Я очень этого хочу. Только... не спасать меня, ладно? Просто быть рядом. Я так по тебе соскучилась.
— Я тоже, мам. Очень.
Они помолчали, и в этом молчании было больше, чем в любых словах.
— Прости меня, дочка, — сказала Юля. — За то, что я была плохой матерью. Что не видела тебя настоящую, не слышала, не понимала. Я очень хочу всё исправить. Если получится.
— Мама, — Катя всхлипнула, — ты не была плохой. Ты была... уставшей. А я была маленькой и думала, что так и надо. А теперь я взрослая и понимаю: ты просто не знала, как иначе.
— Да, так и было. А сейчас учусь жить, — сказала Юля.
— Я приеду, — пообещала Катя. — Как только смогу. Хорошо?
— Хорошо, дочка.
Они попрощались, и Юля долго сидела на крыльце, глядя на сад. Плакала и улыбалась одновременно.
Чандр запрыгнул на колени, замурчал.
— Ты знаешь, Чандр, — сказала Юля. — Кажется, у меня снова есть дочь. И я снова есть у неё.
Кот мурчал, согласно жмурясь.
Юля убрала телефон и долго сидела на крыльце, глядя на сад. Плакала и улыбалась одновременно. А в саду пели птицы, и жизнь продолжалась. Настоящая, новая, её собственная.
***
Вернувшись домой, Юля вдруг остановилась посреди кухни.
— А почему у меня до сих пор такой бардак? — спросила она вслух.— Катя приедет, а тут ужас-ужасный!
Она оглядела дом другими глазами. Старая мебель, пыльные углы, занавески, которые помнили ещё мамины руки. Всё было чистым — она же убиралась, когда приехала, — но каким-то... неживым. Как музей. Как декорация.
— Надо всё менять, — решила Юля.
Она начала с кухни. Открыла старый комод, заглянула в него — там лежали вещи, которые она не разбирала с первого дня. Мамины скатерти, вышитые салфетки, старые кастрюли, которые уже никому не нужны, но выбросить жалко.
Юля взяла первую попавшуюся скатерть — белую, с вышитыми васильками. Мама вышивала, когда была молодой. Юля помнила, как она сидела вечерами, склонившись над пяльцами, и напевала что-то грустное.
— Прости, мам, — сказала Юля скатерти. — Но это не моё.
Она аккуратно сложила всё, что могло пригодиться, в отдельную коробку. Остальное — в мусор. Безжалостно, но с каким-то освобождающим чувством.
Потом взялась за мебель. Старый диван, на котором спала, можно отодвинуть от стены, поставить по-другому. Стол — ближе к окну, чтобы свет падал. Кровать вообще можно убрать в другую комнату, а здесь сделать мастерскую — для рисования.
— Точно! — хлопнула она себя по лбу. — Мастерская!
Она носилась по дому, переставляла, двигала, вытирала пыль, вешала на стены свои рисунки — те, что успела нарисовать. Чандр смотрел на неё с крыльца с выражением "женщина, ты сошла с ума, но мне нравится".
К обеду дом преобразился. Стало просторнее, светлее, уютнее. И главное — это был ЕЁ дом. Не мамин, не папин, а её. С её рисунками на стенах, с её любимым креслом у окна, с её запахом.
Юля стояла посреди комнаты, оглядывала результаты трудов и чувствовала, как внутри разливается тепло.
— Я буду здесь жить, — сказала она вслух. — Сколько получится. И я ничего не боюсь.
Чандр согласно муркнул с крыльца.
За воротами заурчал двигатель. Грузовой, мощный. Юля выглянула — и обомлела.
К дому подъезжал грузовик, доверху нагруженный дровами. А за рулём сидел Андрей.
— Ты чего? — выдохнула Юля, выбегая на крыльцо.
Андрей выпрыгнул из кабины, довольно улыбаясь:
— А ты думала, я шутил? Ты ж тут собралась зимовать. А у тебя дрова где?
Юля оглянулась на поленницу — там лежало от силы десяток поленьев, которые она нашла в сарае.
— Ну... я как-то не подумала, — честно призналась она. — Думала, успею.
— Ага, успеешь, — усмехнулся Андрей. — До зимы-то успеешь. А дрова сухими быть должны, понимаешь? Сырые не горят. Я свои привёз, прошлогодние, уже высохли. Скинем — и будет тебе счастье.
Он уже открывал борта, ловко скидывал поленья на землю. Юля стояла, смотрела и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое и благодарное.
— Андрей, спасибо, — сказала она. — Но я же не могу... Я должна заплатить.
Он обернулся, посмотрел на неё с мягкой улыбкой:
— Юль, ты чего? Мы же свои люди. Какие деньги? Давай лучше помогай, а то я тут до ночи провожусь.
И они взялись за работу.
Время пролетело незаметно. Юля таскала поленья, складывала в поленницу, Андрей подносил, подкидывал, командовал. Они смеялись, когда у Юли рассыпалась охапка, когда Андрей чуть не наступил на Чандра, который крутился под ногами, инспектирую работу.
— Устала? — спросил Андрей, когда последнее полено легло на место.
— Есть немного, — выдохнула Юля. — Но хорошо так, по-честному.
Он посмотрел на неё, и в глазах мелькнуло что-то тёплое.
— Смотри, веток куча осталась. Давай костёр разведём, сожжём заодно. А то валяются.
— Давай, — согласилась Юля.
Андрей быстро соорудил костёр из сухих веток и мусора. Огонь вспыхнул весело, загудел, заплясал. Рядом Андрей поставил пару палок — как рогатки, а сверху пристроил длинный прут.
— Ты чего задумал? — спросила Юля.
— Сюрприз будет, — загадочно ответил он и полез в кабину грузовика.
Вернулся с пакетом. В пакете оказались сосиски, хлеб, кетчуп и бутылка лимонада.
— Помнишь, как в детстве? — спросил он, нанизывая сосиски на прутья. — Мы на речке жарили. У костра. С хлебом.
Юля вспомнила. Ей четырнадцать, ему пятнадцать. Они сидят у костра на берегу, жарят сосиски, и пахнет дымом, рекой и свободой. И кажется, что так будет всегда.
— Помню, — тихо сказала она.
Они сидели у костра, сосиски шипели, поджаривались, пахли дымом и детством. Юля взяла свою палку, откусила — и зажмурилась от удовольствия.
— Боже, какая вкуснятина, — простонала она. — Я лет тридцать не ела сосисок на палке!
— Серьёзно? — удивился Андрей.
— Ага. Муж не любил такие "примитивные" вещи. Ему подавай шашлык, маринованный по особому рецепту, с вином, с церемониями. А сосиски... это же несерьёзно.
— Глупости какие, — сказал Андрей. — Счастье — оно в простых вещах. Вот, смотри: костёр, сосиски, ты рядом. Чего ещё надо?
Он сказал это просто, без задней мысли, но Юля почувствовала, как щёки заливает румянцем. Отвернулась, сделав вид, что поправляет дрова.
— А помнишь, — начал Андрей, — как мы однажды...
И они проговорили до темноты. Вспоминали детство, общих знакомых, смешные истории. Смеялись, перебивали друг друга, удивлялись, как всё это могло забыться.
В какой-то момент Юля встала, чтобы подбросить ветку, поскользнулась на мокрой траве и чуть не упала. Андрей мгновенно оказался рядом, подхватил за руку.
— Осторожно, — сказал он.
И замер.
Он держал её за руку. Просто держал. Не отпускал. Секунду, другую, третью.
Юля подняла глаза. Андрей смотрел на неё так, что сердце пропустило удар. В темноте, в свете костра, его глаза казались совсем чёрными, глубокими, бесконечными.
— Юль... — начал он.
Она отдёрнула руку. Сама не поняла, почему. Испугалась? Застеснялась? Показалось, что нельзя?
— Всё нормально, — сказала она слишком быстро. — Я цела. Спасибо.
Андрей кивнул, отвернулся к костру. Повисла пауза — неловкая, но в то же время какая-то... важная.
— Давай ещё по сосиске? — спросил он, и голос его звучал ровно.
— Давай, — согласилась Юля.
Они ещё посидели, поговорили о пустяках. О том, какие в этом году яблоки уродятся, о том, что баба Аня опять судачит про всех, о том, что Чандр — удивительно умный кот.
Но в воздухе висело что-то, что не было сказано.
Когда костёр догорел, Андрей встал, отряхнулся.
— Ну, мне пора. Завтра на работу рано.
— Спасибо тебе, — сказала Юля. — За дрова, за сосиски, за... за всё.
Он посмотрел на неё долгим взглядом.
— Ты красивая, когда смеёшься, — сказал вдруг. — Я это ещё в детстве заметил. А сейчас — особенно.
Юля почувствовала, как краска заливает щёки, шею, уши. Стояла, как девчонка, не зная, куда деть глаза.
— Спасибо, — выдохнула она.
Андрей улыбнулся, махнул рукой и сел в машину. Грузовик заурчал, фары осветили дорогу. И он уехал.
Юля долго стояла у калитки, глядя вслед удаляющимся огням. Потом медленно пошла к дому. Села на крыльцо.
Чандр, дремавший всё это время на ступеньке, потянулся, подошёл, ткнулся мордой в руку. Потом запрыгнул на колени и замурчал — громко, довольно, будто спрашивал: "Ну как, хозяйка, всё хорошо?"
— Чандр, — сказала Юля, глядя на звёзды. — Что делать? А?
Кот промолчал. Только мурчал громче, перебирая лапами, будто одобряя всё, что случилось.
— Думаешь, можно? — спросила Юля. — Он ведь женат. И я... я больная. Нельзя же так, правда?
Кот смотрел на неё жёлтыми глазами и молчал. Но в этом молчании ей почудился ответ: "Жизнь одна. Имеешь право на счастье. Даже если ненадолго".
Юля вздохнула, прижала кота к себе.
— Ладно, Чандр. Посмотрим. Поживём — увидим.
Звёзды мерцали высоко в небе. Пахло дымом, весной и чем-то ещё — тем самым, что называют надеждой.
Это 9 глава книги "Хорошая девочка сломалась"
Как купить и прочитать все мои книги, смотрите здесь