ЧАСТЬ 12 Последняя.
Следователь продолжал :
— Похоже на самооборону. Соседи подтверждают — он к вам ходил часто, пьяный, шумел. Бумаги при нём нашли — из района, по колхозным делам. Странно, что он в Ленинграде забыл. Но это не наше дело. Идите, гражданка. Подписку о невыезде оставьте. Разберёмся.
Она вышла из участка в серое утро. Снег перестал, небо очистилось, и солнце — бледное, мартовское, но живое — отражалось в лужах на мостовой.
Она стояла и смотрела на это солнце. И впервые за долгие месяцы вдохнула полной грудью.
Прошло три года.
Элеонора работала в библиотеке Академии наук — тихое место, пахнущее старой бумагой и воском. Отец вышел на пенсию, возился с внуками — Витька женился рано, родилась двойня. Она помогала, нянчилась, но своего дома так и не завела.
Иногда, по вечерам, она доставала старую книгу стихов — ту самую, с романом о её тёзке. Перечитывала. И думала о человеке, который ушёл в туман на рассвете и оставил после себя только шрам на душе .
Она его не искала, не ждала. Жила. Работала. Растила племянников. Улыбалась соседям. И никто не знал, что по ночам ей снится болото, старая изба и руки — грубые, горячие, родные.
Однажды, в апреле, когда Нева вскрылась ото льда и город наполнился криком чаек, в дверь библиотеки постучали. Она подняла голову от каталога.
На пороге стоял человек. Высокий, сутуловатый, с седыми висками и старым шрамом через бровь. В потёртом пальто, с узелком в руке.
Она узнала его сразу. По тому, как он стоял — чуть наклонив голову, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. По рукам, которые когда-то держали её так, что оставались синяки. По глазам — тёмным, глубоким, в которых отражалось всё: лагеря, побеги, золото, смерть и любовь.
— Здравствуй, Элеонора, — сказал он.
Она молчала. Смотрела на него и не верила.
— Я вернулся, — добавил он. — Если примешь.
Она встала. Подошла к нему. Остановилась в шаге.
— Ты ушёл, — сказала она. — Бросил меня. С Игнатом. С отцом. Со всем.
— Знаю. Я должен был уйти. Чтобы выжить. Чтобы ты выжила.
— Я убила его, — сказала она. — Игната. Застрелила. Вот этими руками.
Он не отвёл взгляда.
- Ты стала другой, Лея. Ты стала... как я.
— Да, — ответила она. — Ты сделал меня такой. В ту ночь. Помнишь?
— Помню. Каждую секунду помню. И ненавидел себя за это. И любил. И не мог забыть.
Она протянула руку. Коснулась его лица — осторожно, словно боялась, что он исчезнет, растает, как тогда, в тумане.
— Я тоже не могла, — сказала она. — Пробовала. Не вышло.
Он взял её руку, прижал к губам. Поцеловал ладонь — ту самую, что спускала курок.
— Я не обещаю тебе нормальной жизни, — сказал он. — У меня нет денег, нет ничего. Только я. Такой, какой есть.
— Мне не нужна нормальная, — ответила она. — Мне нужен в ней ты.
Он притянул её к себе. Они стояли в пустой библиотеке, среди запаха старых книг и апрельского солнца, льющегося в высокие окна.
За стенами шумел Ленинград. Где-то далеко, за лесами и болотами, осталась деревня Забытое. Остались мёртвые — Шило, Малёк, Игнат. Осталось золото, из-за которого всё началось. Остался отец, так и не узнавший всей правды.
А у них было только это мгновение. Только этот день. Только надежда, что теперь — навсегда.
— Я больше не уйду, — сказал он.
— Я знаю, — ответила она.
И впервые за долгие годы улыбнулась — по-настоящему, светло, как тогда, в Забытом, когда ещё не знала ни боли, ни страха, ни любви, что ломает и воскрешает одновременно.
Конец.