.
.
.
О поэте Семене Надсоне (1862-1887) отзываются часто пренебрежительно, (хотя по сути он и был первой рок звездой в русской поэзии, таким вот Виктором Цоем 19 века, если иметь виду его популярность в студенческой и чисто молодежной среде .) И хотя, его стихи были полны штампов и банальностей того времени , трогает он больше например Бенедиктова, чьим вычурным оборотам, полным капризов ума , изощренной по тем временам языковой игры, и гламурного лоска, все -таки, недоставало души , которой буквально сочится и дышит поэзия Надсона. Бенедиктов завораживает чисто эстетически, либо трогает ум , но при этом не волнует, когда как Надсон волнует, при этом, весь от самых ранних его стихов до самых поздних . У Надсона необыкновенная, неземная энергия сродни энергии лермонтовской, бегущая как первозданный ручей с вершины холма на землю. Хотя, может быть и не это в нем главное. Есть в его поэзии один секрет. Состоит он, может быть в том , что Надсон с языка поэтического, переведенный на философский язык , с языка чувства на язык ума, а с языка образов на язык понятий – это чистый Мережковский , Минский, а отчасти Соловьев и Лев Шестов. Надсоном, как ни одним другим поэтом вдохновлялись философски настроенные люди серебряного века., а символисты в нем увидели своего предтечу.
В КАЧЕСТВЕ ДОПОЛНЕНИЯ К НАПИСАННОМУ О НАДСОНЕ
.
.
.
Владимир Бенедиктов и Семен Надсон в 19 веке, это в чем то, как Андрей Вознесенский и Владимир Высоцкий, (или, как Вознесенский и Виктор Цой) , оба были популярны, но по разному . Популярность Надсона была куда более неформальной. Допускаю, что это сравнение в чем то удачное, а в чем то нет . Цой потому и был популярен , как популярен он и сейчас, что писал он очень современно , на новом современном его дворам и улицам языке. Это не скажешь о Надсоне, который, напротив, писал на милом и старом ему языке 19 века, языке Лермонтова , Баратынского и Пушкина. Другое дело, что в 19 веке не стояло такой задачи , писать современней предшественников, или осовременивать язык. Эта задача появилась в начале 20 века, вместе с рывком технического прогресса, и вызванными этим прогрессом изменениями, когда само время вырвалось вперед. Может быть, единственный поэт, в 19 веке, писавший современней других, (или стремящийся писать современно) это Некрасов. Но и Некрасов скорее "онароднил", и "демократизировал" язык, чем его осовременил. Слишком современный русский язык уже не русский, что Некрасов , будучи из поэтов самым русским, хорошо понимал. Русский язык любит старину. Или, если не старину, то золотую середину меж новым и старым.
Х Х Х
Счастье, призрак ли счастья — не всё ли равно?
Клятв не нужно, моя дорогая…
Только было б усталое сердце полно,
Только б тихой отрадой забылось оно,
Как больное дитя, отдыхая.
Я вперед не смотрю — и покуда нежна,
И покуда тепла твоя ласка,
Не спрошу у тебя я, надолго ль она,
Не капризом ли женским она рождена,
Не обманет ли душу, как сказка?..
Но зато и себя я не стану пытать,
Чтоб не вызвать сомнений невольно;
Я люблю твои песни и речи слыхать,
Мне с тобою легко и свободно дышать,
Мне отрадно с тобой — и довольно…
А наскучу тебе я, скажи… Не жалей
Отравить мою душу тоскою;
Мне не нужно неволи и жертвы твоей,
В жизни много и так бесполезных цепей —
Что за радость быть вечно рабою?
И простимся с тобой мы… И крепко тебе
Я пожму на прощание руку,
Как сестре в пережитой житейской борьбе, —
И сумею, без слез и упреков судьбе,
Неизбежную встретить разлуку…
с. Надсон
Христианка
I
Спит гордый Рим, одетый мглою,
В тени разросшихся садов;
Полны глубокой тишиною
Ряды немых его дворцов;
Весенней полночи молчанье
Царит на сонных площадях;
Луны капризное сиянье
В речных колеблется струях.
И Тибр, блестящей полосою
Катясь меж темных берегов,
Шумит задумчивой струею
Вдаль убегающих валов.
В руках распятие сжимая,
В седых стенах тюрьмы сырой
Спит христианка молодая,
На грудь склонившись головой.
Бесплодны были все старанья
Ее суровых палачей:
Ни обещанья, ни страданья
Не сокрушили веры в ней.
Бесчеловечною душою
Судьи на смерть осуждена,
Назавтра пред иным судьею
Предстанет в небесах она.
И вот, полна святым желаньем
Всё в жертву небу принести,
Она идет к концу страданья,
К концу тернистого пути…
И снятся ей поля родные,
Шатры лимонов и дубов,
Реки изгибы голубые
И юных лет приютный кров;
И прежних мирных наслаждений
Она переживает дни, —
Но ни тревог, ни сожалений
Не пробуждают в ней они.
На все земное без участья
Она привыкла уж смотреть;
Не нужно ей земного счастья, —
Ей в жизни нечего жалеть:
Полна небесных упований,
Она, без жалости и слёз,
Разбила рой земных желаний
И юный мир роскошных грез, —
И на алтарь Христа и Бога
Она готова принести
Всё, чем красна ее дорога,
Что ей светило на пути.
II
Поднявшись гордо над рекою,
Дворец Нерона мирно спит;
Вокруг зеленою семьею
Ряд стройных тополей стоит;
В душистом мраке утопая,
Спокойной негой дышит сад;
В его тени, струей сверкая,
Ключи студеные журчат.
Вдали зубчатой полосою
Уходят горы в небеса,
И, как плащом, одеты мглою
Стоят священные леса.
Всё спит. Один Альбин угрюмый
Сидит в раздумье у окна…
Тяжелой, безотрадной думой
Его душа возмущена.
Враг христиан, патриций славный,
В боях испытанный герой,
Под игом страсти своенравной,
Как раб, поник он головой.
Вдали толпы, пиров и шума,
Под кровом полночи немой,
Всё так же пламенная дума
Сжимает грудь его тоской.
Мечта нескромная смущает
Его блаженством неземным,
Воображенье вызывает
Картины страстные пред ним.
И в полумгле весенней ночи
Он видит образ дорогой,
Черты любимые и очи,
Надежды полные святой.
III
С тех пор, как дева молодая
К нему на суд приведена,
Проснулась грудь его немая
От долгой тьмы глухого сна.
Разврат дворца в душе на время
Стремленья чистые убил,
Но свет любви порока бремя
Мечом карающим разбил;
И, казнь Марии изрекая,
Дворца и Рима гордый сын,
Он сам, того не сознавая,
Уж был в душе христианин.
И речи узницы прекрасной
С вниманьем жадным он ловил,
И свет великий веры ясной
Глубоко корни в нем пустил.
Любовь и вера победили
В нем заблужденья прежних дней
И душу гордую смутили
Высокой прелестью своей.
IV
Заря блестящими лучами
Зажглась на небе голубом,
И свет огнистыми волнами
Блеснул причудливо кругом.
За ним, венцом лучей сияя,
Проснулось солнце за рекой
И, светлым диском выплывая,
Сверкает гордо над землей…
Проснулся Рим. Народ толпами
В амфитеатр, шумя, спешит,
И черни пестрыми волнами
Цирк, полный до верху, кипит;
И в ложе, убранной богато,
В пурпурной мантии своей,
Залитый в серебро и злато,
Сидит Нерон в кругу друзей.
Подавлен безотрадной думой,
Альбин, патриций молодой,
Как ночь, прекрасный и угрюмый,
Меж них сияет красотой.
Толпа шумит нетерпеливо
На отведенных ей местах,
Но — подан знак, и дверь визгливо
На ржавых подалась петлях, —
И, на арену выступая,
Тигрица вышла молодая…
Вослед за ней походкой смелой
Вошла, с распятием в руках,
Страдалица в одежде белой,
С спокойной твердостью в очах.
И вмиг всеобщее движенье
Сменилось мертвой тишиной,
Как дань немого восхищенья
Пред неземною красотой.
Альбин, поникнув головою,
Весь бледный, словно тень, стоял…
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
И вдруг пред стихнувшей толпою
Волшебный голос зазвучал:
V
«В последний раз я открываю
Мои дрожащие уста:
Прости, о Рим, я умираю
За веру в моего Христа!
И в эти смертные мгновенья,
Моим прощая палачам,
За них последние моленья
Несу я к горним небесам:
Да не осудит их Спаситель
За кровь пролитую мою,
Пусть примет их святой Учитель
В свою великую семью!
Пусть светоч чистого ученья
В сердцах холодных он зажжет
И рай любви и примиренья
В их жизнь мятежную прольет!..»
Она замолкла, — и молчанье
У всех царило на устах;
Казалось, будто состраданье
В их черствых вспыхнуло сердцах…
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Вдруг на арене, пред толпою,
С огнем в очах предстал Альбин
И молвил: — «Я умру с тобою…
О Рим, — и я христианин…»
Цирк вздрогнул, зашумел, очнулся,
Как лес осеннею грозой, —
И зверь испуганно метнулся,
Прижавшись к двери роковой…
Вот он крадется, выступая,
Ползет неслышно, как змея…
Скачок… и, землю обагряя,
Блеснула алая струя…
Святыню смерти и страданий
Рим зверским смехом оскорбил,
И дикий гром рукоплесканий
Мольбу последнюю покрыл.
Глубокой древности сказанье
Прошло седые времена,
И беспристрастное преданье
Хранит святые имена.
Простой народ тепло и свято
Сумел в преданьи сохранить,
Как люди в старину, когда-то,
Умели верить и любить!..
Семен Надсон
(похоже даже на некоторые стихи Гумилева , но я бы сказал сильнее, и без некоторой театральности)
ГРЕЗЫ
1
Когда, еще дитя, за школьною стеною,
С наивной дерзостью о славе я мечтал,
Мне в грезах виделся пестреющий толпою,
Высокий, мраморный, залитый светом зал…
Был пир — веселый пир в честь юной королевы,
И в замке ликовал блестящий круг гостей:
Сюда собрались все прекраснейшие девы
И весь железный сонм баронов и князей…
День промелькнул в чаду забав и развлечений:
Рога охотников звучали по лесам,
И много горных серн и царственных оленей
Упало жертвами разгоряченным псам.
А ночью дан был бал… Сияющие хоры
Гремели музыкой… меж мраморных колонн
Гирлянды зелени сплеталися в узоры,
И зыблилась парча девизов и знамен…
Всю ночь один другим сменялись менуэты,
Под звуки их толпа скользила и плыла,
И отражали шелк, и фрезы, и колеты
С карниза до полу сплошные зеркала…
Но близок уж рассвет, и гости утомились:
«Певца, — зовут они, — пусть выйдет он вперед!
Чтоб пир наш увенчать, чтоб всем мы насладились,
Пусть песню старины пред нами он споет!»
И, робкий паж, вперед я выступил… Смиренно
Пред королевой я колено преклонил,
Поднялся, звонких струн коснулся вдохновенно,
И юный голос мой чертоги огласил…
Вначале он дрожал от тайного смущенья,
Но уж слетел ко мне мой благодатный бог,
Уж осенил меня крылами вдохновенья,
И звукам гибкость дал, и взор огнем зажег,
И вот, безвестный паж, я властвую толпою!..
Я покорил ее… Я вижу с торжеством,
Как королева ниц склонилась головою,
Как жадно рыцари внимают мне кругом,
Я вижу очи дев, горящие слезами,
Полузакрытые в волненьи их уста,
И льется песнь моя широкими волнами,
Как горная река — кристальна и чиста.
И льется песнь моя, и мощною грозою
Гремит, рассыпавшись, на стонущих струнах…
Не гром ли божьих туч ударил над землею,
Не стрелы ль молнии сверкнули в небесах?..
Как грозен был удар!.. Казалось, своды зала
Внезапно дрогнули, и дрогнула земля,
И люстра из сквозных подвесок хрусталя
На серебре цепей, померкнув, задрожала…
Но буря пронеслась, и струны недвижимы…
И вновь звучат они под беглою рукой,
Как будто крыльями трепещут серафимы,
Как будто дальний звон несется над толпой…
Молитвенный напев чарует и ласкает,
И вот последний звук, как легкий фимиам,
Как чистый аромат, сквозь окна отлетает
К дрожащим звездами бездонным небесам!
Я кончил.
Все уста окованы молчаньем,
Все груди поднял вздох… Но вот к моим ногам
Упал венок, и нет конца рукоплесканьям,
И нет числа меня осыпавшим цветам!..
Гремит и стонет зал, волнуясь предо мною;
Растет приветный гул несчетных голосов:
Так хмурый лес шумит, взволнованный грозою,
Так море в бурю бьет о скалы берегов.
Гремит и стонет зал; но гром рукоплесканий
Я слышу как во сне… Душа моя полна
Иных заветных дум и пламенных желаний,
Иной награды ждет в смущении она.
Ты, чей приветный взгляд звездою путеводной
Сиял передо мной., чья красота зажгла
Во м>не восторг певца, могучий и свободный,
О, неужели ты меня не поняла?..
Безумец! Отгони напрасные мечтанья!
Священен трон ее!.. Молись… благоговей!
Не дерзостной любви тревоги и желанья,
А раболепный страх повергни перед ней!
Но верить ли очам: она встает!.. Мгновенно
Затихшая толпа ей очищает путь…
Глаза ее горят светло и вдохновенно,
Под золотом парчи высоко дышит грудь…
Она идет ко мне — идет легка, как греза,
Чаруя прелестью улыбки и лица,
И вот с ее груди отколотая роза
Трепещет уж в руке счастливого певца!..
Так в детстве я мечтал….
2
С тех пор умчались годы,
И нет их, ярких снов фантазии моей:
Я стал в ряды борцов поруганной свободы,
Я стал певцом труда, познанья и скорбей!
Во славу красоты я гимнов не слагаю,
Побед и громких дел я в песнях не пою,
Я плачу с плачущим, со страждущим страдаю,
И утомленному я руку подаю!
И пусть мой крест тяжел, пусть бури и сомненья,
Невзгоды и борьбу принес он мне с собой, —
Он мне дарил зато и светлые мгновенья,
Мгновенья радости высокой и святой!
Я помню ночь: бледна, как тяжело больная,
Она слетала к нам с лазурной вышины,
С несмелой ласкою серебряного мая,
С приветом северной задумчивой весны.
Все окна в комнате мы настежь отворили
И, с грохотом колес по звонкой мостовой,
К себе и эту ночь радушно мы впустили
На скромный праздник наш, в наш угол трудовой…
А чуть вошла она — чуть аромат сирени
Повеял в комнате — и тихо вслед за ней
Вошли какие-то оплаканные тени,
Каких-то звуков рой из мглы минувших дней…
Тем, кто закинут был в столицу издалека,
Невольно вспомнились родимые края,
Убогое село, и церковь, и поля,
И над немым прудом недвижная осока;
Припомнился тот сад, знакомый с колыбели,
Где в невозвратные, младенческие дни
Скрипели весело подгнившие качели
И звонкий смех стоял в узорчатой тени;
Крутой обрыв в саду, беседка над обрывом,
Тропинка, в темный лес бегущая змеей,
И полосы хлебов с их золотым отливом,
И мирный свет зари за сонною рекой…
И наш кружок примолк…
Суровые лишенья,
Нужда, тяжелый труд и длинный ряд забот
Томили долго нас… мы жаждали забвенья —
И с тихой песнею любви и примиренья,
Как в детских снах моих, я выступил вперед.
Не пышный зал горел огнями предо мною:
Здесь, в бедной комнатке, тонувшей в полумгле,
Сияла только мысль нетленной красотою
В венце из терниев на царственном челе!
И голос мой звучал не для пустой забавы
Пресыщенной толпы земных полубогов:
Не требуя похвал, не ожидая славы,
Как брат я братьям пел, усталым от трудов.
Я пел сплотившимся под знаменем науки,
Я пел измученным тяжелою борьбой,
Чтоб не упали их натруженные руки,
Чтоб не рассеялся союз их молодой;
Я пел им светлый гимн, внушенный упованьем,
Что только истине победа суждена,
Что ночь не устоит перед ее сияньем,
Что даль грядущего отрадна и ясна;
И всё, что на душе от черного сомненья
Я сам, как ценный клад, в ненастье сохранил —
Все лучшие мечты, все смелые стремленья —
Всё в звуки песни той я вольно перелил!..
Я смолк… Мне не гремят толпы рукоплесканья,
Не падают к ногам душистые венки!
Наградою певцу минутное молчанье
Да чье-то теплое пожатие руки.
Но что со мной?.. О чем, откуда эти слезы?..
Как горд, как счастлив я, как ожил я душой!..
О родина моя, прими меня — я твой!..
И блекнут яркие младенческие грезы,
И осыпаются их призрачные розы
Пред счастьем, наяву блеснувшим предо мной!..