— Базаров из «Отцов и детей»? Нигилист, ничего не признаёт, умер от царапины. Какая-то глупость. Печорин? Игрок в жизнь, всех вокруг мучает, сам не знает, чего хочет.
В отпуск я взял три книги. Читаю я много, но обычно зарубежную литературу, а теперь тогда решил за нашу русскую классику взяться, восполнить, так сказать, пробелы. В юности казалось, что вот вырасту, до всего дойду, буду сидеть с томиком Толстого и наслаждаться. Вырос, взял и пожалел.
Первым делом я решил взяться за «Преступление и наказание». Там сами знаете, что студент Раскольников вытворил. В школе нам объясняли: трагедия, муки совести, философский роман. Я читал и места себе не находил.
На второй странице стало понятно, что герой — высокомерный дурак, который нафантазировал себе теорию, а потом пол-книги страдает от того, что действительность каким-то чудным образом не совпала с его фантазиями.
Я закрыл книгу на середине, оказался в таком замешательстве, что впервые за долгое время мне захотелось покурить. Во дворе встретил соседа, бывшего учителя литературы по имени Сергей Владимирович
— Что читаешь?
— Да Достоевского про Раскольникова этого, — ответил я мрачно.
— Ну, самый великий роман у него, — Сергей аж засветился. — Раскольников, Соня Мармеладова, душевные метания...
— Сергей, ну скажи честно, ты бы этого Раскольникова в своей школе вытерпеть смог?
Он замялся.
— Как тебе сказать...
— Нормально скажи. Товарищ придумал, что имеет право бабушку топором, потому что он «тварь дрожащая или право имеет». Какой нормальный человек так рассуждает?
— Ну, это же художественный образ...
— Образ, — я кивнул. — Образ больного на голову человека. И зачем его 500 страниц читать?
Сергей сказал «Да ну тебя», как будто обиделся и ушёл. Я допил чай и открыл вторую книгу.
Следующей моей жертвой стала «Анна Каренина».
О, там какой-то цирк с конями, как говорит моя знакомая с Кубани — «цирк на дроте». Женщина бросает мужа и ребёнка ради любовника. В школе нам перечисляли на первый взгляд логичные вещи: трагизм любви, столкновение с обществом, протест против условностей.
Сейчас я читал и задавался вопросом «ну что за дура?» Нормальный муж в неё, пусть и зануда беспросветный, но не бил, не пил, дом — полная чаша. Она променяла всё на Вронского, который оказался обычным бабником. А потом поезд, ребёнок остался без матери.
Чудесно!
Позвонил жене, она как раз в командировку уехала.
— Слушай, я тут Каренину читаю.
— И как тебе?
— Да глупая баба, — сказал я. — Всем её обеспечили, но нет, ей страсти подавай.
— Ты сейчас как бабка на лавочке заговорил, — засмеялась жена. — А раньше говорил, что у женщины есть право на чувства.
— Есть, кто ж спорит. Но не бросать же ребёнка!
— Ладно, я занята. Читай дальше, разочарованный интеллигент.
Она отключилась, а я остался один на один с книгой. Дочитал до места, где Вронский начинает охладевать, потом снова закрыл.
На третью книгу у меня почти не осталось сил. Я ещё в качестве третьей книги умудрился взять «Мёртвые души». Признаться, Гоголя я в школе любил. Вернее, любил его «Вий» и «Нос». А «Мёртвые души» проходили как сатиру на крепостничество и чиновничество.
Открыл. Читаю о том, как Чичиков ездит по помещикам, покупает души. Помещики один другого краше: Манилов, Коробочка, Собакевич, Плюшкин. В школе мы с удовольствием высмеивали их фамилии.
Сейчас я подумал, а почему, собственно, мы должны смеяться? Манилов — мечтатель, Коробочка — хозяйственная баба, Собакевич — крепкий мужик, Плюшкин — просто старый скряга, который пережил горе. Где тут сатира? Обычные люди, каких вокруг полно.
А Чичиков? Обычный мошенник. Таких сейчас на каждом шагу. Главное в том, что книга-то не закончена, поскольку Гоголь сжёг второй том. То есть мы читаем кусок, половину истории, у которой нет конца.
Я отложил книгу и включил исторический Ютуб-канал на телефоне.
Через пару дней зашёл в гости к другу. Он у меня филолог, преподаёт в универе. Сидим, пьём чай. Делюсь впечатлениями.
— Слушай, я тебе как специалисту скажу. Русская классика — она же скучная. Герои какие-то ненормальные. Они либо страдают без причины, либо совершают идиотские поступки, либо рассуждают о высоком, когда надо просто жить.
— Кого именно ты имеешь в виду?
— Да всех! Базаров из «Отцов и детей»? Нигилист, ничего не признаёт, умер от царапины. Какая-то глупость. Печорин? Игрок в жизнь, всех вокруг мучает, сам не знает, чего хочет. Обломов? Лежит на диване, лень ему встать. Зачем о нём книгу писать?
— Так это же характеры, — друг вздохнул. — Лишние люди, рефлексия, русская душа...
— Какая душа? — я разозлился. — Вон, возьми Толстого, «Войну и мир». Я её, между прочим, два раза читал. Наташа Ростова — девушка из хорошей семьи, сначала влюбляется в одного, потом в другого, потом вообще сбежать пытается с проходимцем. А Пьер Безухов — толстый добряк, который никак не может найти себя. Полтысячи страниц он ищет себя. За это время я б уже три жизни прожил.
— А ты считаешь, что человек должен сразу найти своё место?
— Должен, блин, не должен. Но читать про чужую рефлексию объёмом в тысячу страниц — это перебор. Сейчас есть психологи, коучи, курсы. Заплатил деньги — за месяц разберёшься. А Пьер десять лет мучился. Смешно.
Друг посмотрел на меня как на пациента.
— Слушай, есть мнение, что классика не терпит поверхностного чтения.
— Да просто метания 20-летних студентов про убитых бабушек кажутся просто детским садом.
— А что ты предлагаешь? Перестать читать классику?
— Не, смотри, я предлагаю перестать делать из неё икону. Это просто книги, написанные давно, про людей, которые жили в других исторических условиях. Их полезно знать, как историю, это да. Но восхищаться каждым персонажем и искать глубинный смысл в том, что нормальный человек назвал бы глупостью, — дело неблагодарное.
Друг замолчал. Я допил чай с плюшками и пошёл домой.
По дороге встретил того же Сергея. Он всё ещё дулся, но я остановился.
— Сергей, а давайте честно. Вам самому нравится перечитывать то, что вы в школе преподавали?
— Нравится, — сказал он твёрдо.
— А что именно?
— «Капитанскую дочку». Там всё понятно: честь, долг, любовь. Никакой воды на 500 страниц
— О! — я обрадовался. — Пушкина я люблю. «Евгений Онегин» — хорошая вещь, хоть и скучновато, что Татьяна замуж вышла, а потом страдает. Но Пушкин ладно. А вот Достоевский с Толстым — это перебор.
Серёга махнул рукой и ушёл.
Я пришёл домой, посмотрел на три книги, которые на столе лежали. «Преступление и наказание» так и лежало с закладкой на середине. Дочитывать как-то не хотелось.
Вечером позвонила дочь.
— Пап, я слышала, ты классику читаешь?
— А кто сказал?
— Мама. Говорит, ты разочаровался.
— Ну, допустим.
— А я тебе что говорила? Ещё в школе говорила, что скучно это и непонятно. А вы с мамой заставляли.
— Это другое, — возразил я. — В школе надо читать для общего развития.
— А сейчас не надо?
Я не нашёл, что ей ответить.
— Ладно, — сказала дочь. — Читай что нравится. Я тебе детективов подкинула на полку, посмотри.
Я посмотрел на полку. Действительно, лежали три книжки в мягких обложках. «Убийство в Восточном экспрессе», «Десять негритят», «Собака Баскервилей».
Взял первую. Читать не стал. Лёг спать.
Утром проснулся, посмотрел на Достоевского. Потом на Агату Кристи.
Взял Агату Кристи.
Прочитал за день. Отложил. Открыл «Войну и мир» на первой странице. Прочитал про вечер у Анны Павловны Шерер. Закрыл.
Скучно.
Зазвонил телефон. Тот самый друг-филолог.
— Я подумал над твоими словами, — сказал он. — Ты конечно, на обывательском уровне прав. Классику нельзя называть инструкцией по жизни, ведь это скорее слепок времени. Не обязательно всем восторгаться.
— Ну наконец-то, — обрадовался я.
— Но я всё равно люблю Достоевского, — добавил он и повесил трубку.
Я допил чай, на столе остались лежать «Мёртвые души». Подумал и всё-таки решил дочитать. Гоголь хотя бы смешной, когда не пытается казаться глубоким.
А на вопрос, разочаровался ли я в русской классике, я отвечу так, что разочаровался даже не в книгах. Я разочаровался в том, как нас учили их читать. Как будто без восторга нельзя, как будто критиковать классику — кощунство.
А можно и очень даже нужно, потому что хорошая книга выдерживает любую критику. А плохая — держится только на школьной программе.
P.S. Сейчас читаю «Мастера и Маргариту». Булгаков пока нравится. Хотя Воланд какой-то слишком правильный для сатаны. Но это ладно. Посмотрим, до чего дойду.