Были времена, кода Дон ещё помнил следы казачьих копыт на морозной земле... А в каждом хуторе говорили о тех дедах, что с мечом в руке стояли за волю, а не за чужую волю.
Именно в эти времена жил там человек — Григорий Мелехов.
Он не был ни героем, ни предателем, ни мудрецом, ни безумцем. Он был просто тем, кто не мог уйти от себя — и потому шёл туда, куда его гнала судьба. Пошел, не зная, зачем.
Его верность была не в знамени, и не в лозунге. Верность была не в партийном билете.
Верность была в крике матери, когда в дом ворвался солдат с красной повязкой.
Верность была в запахе сена, которое пахло детством. В том далеком детстве он он лежал в амбаре и смотрел на звёзды.
Это была верность в руках жены, которые уже не обнимали его, но всё ещё хранили память.
Григорий Мелехов воевал не за красных, и не за белых.
А потому что не знал, как иначе жить, когда мир рухнул вокруг. Осыпался, как старый как сарай под ветром.
А в другом мире и другом времени жили люди, что называли себя партизанами.
Домом их были леса Белоруссии, они стали скрытыми "курсами обучения", а деревенские избы стали тайными штабами.
Партизаны, может, и не сражались за землю, которую знали с детства. Они сражались за освобождение земли, на которой они воевали.
Их верность была не в колыбельной, которую пела бабушка. Их правда была в газете, которую читали под керосиновым фонарем.
Партизаны верили в портрет, что висел на стене, и верили в голос, который говорил по радио:
«Победа будет за нами».
Партизаны убивали, но не чувствовали тяжести руки. Потому что эта рука была частицей большого тела, что звалось Советской Родиной.
Их отцы не были казаками — они были учителями, бухгалтерами, рабочими, и их дети выросли не на песне о Доне, а на песне о Победе.
Казак не верил в "Центр" — он его боялся и ненавидел.
Он знал: если власть приходит с севера, она приходит с холодом, с чужими словами, с продотрядами, что забирают хлеб и веру.
Казак не был анархистом — он был просто человеком, который не хотел, чтобы его душу заменили на указ.
А партизан верил в центр, как в крест.
Он знал: если он умрёт в лесу, его имя напишут в газете, его мать получит медаль, его сына отправят в пионеры. И никто не спросит, был ли он счастлив. Ведь он не искал себе счастья, он искал смысл, и ему его дали.
Донской казак был похож на старый дуб... С корнями в земле, с трещинами от бурь, с соком, что течёт медленно, но непрерывно.
А партизан? Он похож на огонь
Яркий, быстрый, гремящий, и тот, кто его зажёг, знал, что он сгорит, но не сгорит впустую.
Так и шли два мира — один, тихий, с запахом дыма и соли, с молитвой у постели, с бабушкой, что шепчет: «Боже, сохрани сына».
И другой мир - громкий, с ритмом шагов по снегу, с радио в кустах, с криком: «За Родину! За Сталина!».
И никто не слышал плача того, кто убивает врага. Потому, что он верит, что вместе с ним плачет История всей страны.
И когда Дон замерз в 1920-е, а леса в 1940-е сгорели в огне, — никто не спросил: а кто был прав?
Вопрос был не в правоте.
Вопрос был в том, кто остался человеком — а кто стал символом.
— И тот, кто не знал, зачем воюет, — был, пожалуй, последним Человеком.
А тот, кто знал — стал первым в новом мире.
Также на тему "казачество"