Глава 1
Звонок был долгим, упрямым. Словно тот, кто стоял за дверью, знал: хозяйка дома, и никуда ей не деться.
Вера Николаевна поставила чайник на плиту и пошла открывать. На пороге стояли трое. Молодой мужчина в сером пиджаке, женщина с папкой и ещё один, в форме, с усталыми глазами и ключом от наручников на поясе.
– Трофимова Вера Николаевна? – спросил тот, что в пиджаке.
– Я.
– Следователь Ермолаев. У нас постановление на обыск.
Он протянул бумагу. Вера взяла её. Буквы плыли, собирались в слова и рассыпались снова. «Хищение». «Статья 160». «Особо крупный размер».
– Проходите, – сказала она и отступила.
На кухне засвистел чайник. Никто не двинулся. Вера стояла в прихожей босиком, в халате поверх ночной рубашки, и смотрела, как трое незнакомых людей вытирают ноги о её коврик.
– Можно я чайник сниму? – спросила она. – А то выкипит.
Ермолаев кивнул.
Она пошла на кухню. Пальцы почему-то не слушались. Ручка чайника обожгла ладонь, но Вера этого почти не заметила. Она поставила чайник на подставку и тихо сказала в пустую кухню:
– Ну вот. Дождалась.
Хотя чего именно дождалась, она ещё не знала.
Обыск шёл четыре часа. Искали документы, флешки, тетради. Вытащили старый ноутбук, который она купила когда-то дочери, а потом забрала себе. Ермолаев сидел на табуретке в коридоре и ничего не говорил. Только смотрел, как Вера сидит напротив, сложив руки на коленях, будто школьница у директора.
– Вера Николаевна, – сказал он наконец, – вам придётся проехать с нами.
– У меня давление, – сказала она. Сказала не в оправдание, а просто потому, что это была правда.
– Врач в отделе есть.
Она оделась. Достала из шкафа серый костюм, тот самый, в котором ходила провожать мужа в последний путь шесть лет назад. Зачем купила его, сама не поняла. Других «приличных» костюмов просто не было: на работу она носила мягкие кофты и юбки, а тут требовалось что-то строгое.
– Катю надо предупредить, – пробормотала она.
– Позвоните.
Она позвонила дочери. Сказала ровно:
– Катюша, за мной пришли. Говорят, я три миллиона украла.
Катя на том конце помолчала. Потом тихо, очень собранно, как умеют говорить только юристы в чужую беду, ответила:
– Ничего не подписывай до меня. Еду.
В отделе пахло старой штукатуркой и кофе из автомата. Кабинет Ермолаева был узким, с окном во двор. На подоконнике стоял кактус в пластиковом стаканчике из-под йогурта. Вера зачем-то запомнила этот кактус. Маленький, колючий, абсолютно равнодушный.
– Вера Николаевна, – Ермолаев открыл папку, – на фирме «Ортеко», где вы работаете главным бухгалтером последние одиннадцать лет, вскрыта недостача. Три миллиона двести тысяч рублей. Деньги выводились в течение семи месяцев через три подставные фирмы. Платёжные поручения подписаны вами. Вот.
Он развернул листы. Вера посмотрела. Подпись её. Закорючка с крючком внизу и точкой справа. Её рука знала эту закорючку лучше, чем собственное имя.
– Это моя подпись, – сказала она.
Ермолаев поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на жалость. Он ждал отпирательства, а она призналась.
– Моя, – повторила Вера. – Только эти документы я никогда не видела.
– Как это?
– А вот так. Подпись моя, а документ чужой.
Он поморщился.
– Вера Николаевна, это, простите, детский сад.
– Павел… как вас по отчеству?
– Без отчества.
– Павел, я главбух двадцать восемь лет. В «Ортеко» одиннадцать. До этого в «Стройкомплекте» тринадцать. И ни разу, слышите, ни разу у меня не было даже замечания от налоговой. Я подпись свою знаю. Но этих платёжек я не подписывала.
– Чем докажете?
Она помолчала. Покусала губу. И сказала то, что, как потом оказалось, было самым важным за весь этот день:
– Пока ничем. Но докажу.
Её отпустили под подписку о невыезде. Спасибо Кате: приехала, прорвалась, оформила всё чётко, даже врача вызвала, хотя Вера не просила. Домой они вернулись поздно вечером. Дочь поставила на стол молоко, достала из пакета хлеб и сыр и сказала:
– Ешь. Ты с утра не ела.
– Не хочу.
– Мама.
Вера взяла кусок хлеба. Откусила. Вкуса не было.
– Катюш, – сказала она, – ты же мне веришь?
Катя присела рядом. Взяла её руку. Ладони у дочери были сухие, тёплые, как у отца когда-то.
– Мам, я тебе верю. Но веры мало. Нужны факты.
– У следователя фактов целая папка. И все против меня.
– Значит, найдём другие.
Катя говорила спокойно, деловито, будто они обсуждали покупку холодильника. Вера смотрела на неё и думала: вот ведь как. Ребёнок, которого она таскала в ясли в сорокаградусный мороз, выросла и теперь держит её за руку крепче, чем она сама когда-то держала.
– Тебе надо вспомнить всё, – сказала Катя. – Каждую мелочь. Кто подходил к твоему компьютеру. Кому ты давала свою электронную подпись. Кто мог копировать платёжки. Всё-всё. Давай с самого начала.
– С какого начала, Катя? С сентября? С августа?
– С января. Платежи шли с января.
Вера достала из сумки ежедневник. Толстый, потрёпанный, с наклейкой «С 8 марта!» на обложке. Её любимый. Она записывала туда всё: совещания, дни рождения, когда ходила к зубному, когда ездила на дачу, когда приезжала внучка.
– Налей мне чаю, – попросила она дочь. – Крепкого. Я буду вспоминать.
Память у Веры Николаевны была, как говорила её мать, «бухгалтерская». То есть цепкая на всё, что касается цифр и дат. В этом она себе верила.
Первый подозрительный платёж ушёл двенадцатого января. Что было двенадцатого января? Она открыла ежедневник. «12.01 – выписала больничный, бронхит». Ага. Её не было на работе. Значит, кто-то за неё отправлял платёжку? Но электронная подпись на токене, а токен всегда с ней, на ключах. Или нет?
Она задумалась. Стоп. Двенадцатого её не было, но платёжка прошла одиннадцатого, вечером. Она же ушла пораньше, у неё горло уже болело. Около четырёх. А платёжка улетела в восемнадцать двадцать.
Кто оставался в бухгалтерии после её ухода?
Света. Света всегда сидела допоздна, потому что двое детей, один маленький, и домой она не спешила. Света была её помощницей, её ученицей, «доченькой номер два», как Вера иногда в шутку её называла.
– Не может быть, – сказала Вера вслух. – Только не Света.
– Что? – Катя подняла голову от своего ноутбука.
– Да нет, так. Думаю.
Она перелистнула страницу. Февраль. Второй подозрительный платёж. Пятнадцатое февраля. В этот день у неё была планёрка с генеральным, весь день напролёт. А платёжка ушла в одиннадцать утра. В одиннадцать утра она точно была в кабинете у Аркадия Львовича. Значит, опять кто-то другой.
– Катя, – сказала она, – токен от меня уходил. Дважды. Я точно помню.
– Кому?
– Свете. Я ей токен оставляла, чтобы она мелкие платежи провела. Ей. Только ей.
Катя посмотрела на мать очень серьёзно.
– Мам, если это Света, тебе будет больно.
– Мне уже больно, – сказала Вера. – Куда больнее-то.
Светлана жила в Чертаново, в девятиэтажке возле метро. Вера приехала к ней утром. Не предупреждая. Катя была против, но Вера сказала: «Дочь, дай мне самой. Это мой человек. Или не мой. Сама разберусь».
Света открыла дверь в халате и шлёпанцах, растрёпанная, с тенями под глазами. Увидела Веру Николаевну, охнула, прикрыла ладонью рот.
– Верочка Николаевна… Мне Ангелина вчера позвонила, я всю ночь не спала. Это правда? Про три миллиона?
– Правда, – сказала Вера. – Пусти, поговорить надо.
Света впустила. На кухне у неё пахло молочной кашей и стиральным порошком. Детские носки сушились на батарее. Младший сидел на полу с пластмассовым динозавром.
– Сашка, иди в комнату, – сказала Света. Мальчик ушёл, волоча динозавра за хвост.
– Света, – начала Вера, – я тебе один вопрос задам. Один. И ты мне в глаза смотри.
– Смотрю.
– Ты по моей электронной подписи платежи проводила левые?
Света заплакала. Сразу, как кран открыли. Закрыла лицо руками и стала раскачиваться на табуретке.
– Верочка Николаевна… Вы что… Да я бы… Да никогда…
Вера смотрела и видела: нет. Не она. Слёзы у Светы были не испуганные, а обиженные. Так плачут дети, когда их несправедливо наказали. Так плакала когда-то маленькая Катя, когда её ругали ни за что.
– Ладно, – сказала Вера. – Верю. Только ответь: токен мой у тебя когда в руках был?
Света всхлипнула, вытерла нос рукавом халата.
– Два раза. В январе один раз и в феврале. Вы мне его давали, чтобы я зарплату провела и налоги.
– А ты его из бухгалтерии выносила?
– Нет… – Света задумалась. – То есть. Ой. Выносила. Один раз. В январе. Я в туалет пошла, а он на столе лежал, и я подумала: ну нельзя же оставлять, вдруг кто зайдёт. Взяла с собой в карман. А потом… потом меня Игорь Степанович в коридоре остановил, что-то про отгулы спрашивал, я с ним минут пять говорила. И потом уже вернулась.
– С токеном в кармане?
– С токеном в кармане, – эхом повторила Света. И вдруг побледнела. – Верочка Николаевна, а что?
Вера не ответила. Она смотрела на Свету и уже не её видела. Она видела светлый коридор третьего этажа, и в этом коридоре Игоря Степановича Балашова, её коммерческого. Хорошего. Улыбчивого. Которого она тринадцать лет назад привела в фирму с собой, взяла с улицы, пацаном, пристроила, научила, вывела.
Игоря, который полгода назад купил себе машину. Новую. Белую.
– Свет, – сказала Вера тихо, – ты сейчас никому про наш разговор не рассказывай. Никому. Поняла?
– Поняла.
– И в фирму пока не ходи. Скажи, болеешь.
– Так я и болею уже, – Света снова заплакала.
Вера обняла её. Прижала к себе эту глупую, добрую, замученную двумя детьми Свету и погладила по спине. Света всхлипнула ей в плечо.
– Ну всё, ну всё. Разберёмся.
Вера вышла из подъезда и села на лавочку. Достала ежедневник. Открыла январь. Провела пальцем по строчкам.
– Игорёк, – сказала она вслух. – Ты ли это?
Сказать «Игорёк» было одно. Доказать — совсем другое.
Вера Николаевна сидела дома на кухне, и перед ней лежала карта. Не географическая. Схема. Она сама её нарисовала — кружочки, стрелочки, даты. Кто где был, кто с кем пересекался, у кого когда был доступ к её компьютеру, к её токену, к её кабинету.
– Катюша, – позвала она, – принеси мне, пожалуйста, очки. Те, с цепочкой.
Катя принесла. Вера надела очки, и буквы стали чётче.
– Смотрите, – Вера постучала пальцем по схеме, – все три подставные фирмы. У всех трёх учредитель — один человек. Некто Румянцев А.В. Ну то есть не прямо, цепочка, я там прокопалась по выпискам, которые в папке у следователя были. Но в конце концов — Румянцев.
– И кто этот Румянцев?
– Вот, Катя, в том-то и вопрос.
Вера сняла очки и посмотрела на дочь.
– Девичья фамилия матери Игоря Балашова — Румянцева. Балашова (Румянцева) Тамара Андреевна.
Катя присвистнула.
– А какая вероятность, что Румянцев А.В. — случайное совпадение?
– Нулевая, Катюш. Нулевая. У Игоря есть двоюродный брат. Он его когда-то приводил на корпоратив. Анатолий, кажется. Или Андрей.
– А.В., – пробормотала Катя. – Анатолий Владимирович? Андрей Викторович?
– Да хоть Афанасий Валерьевич. Суть-то одна.
Катя взяла мамину руку. Крепко.
– Мам, это хорошая версия. Но это всё догадки. Тебе нужен прямой крючок. Что-то, что не выкрутишь.
Вера задумалась. В голове щёлкало, как на счётах, которые стояли у неё в первой бухгалтерии ещё в восемьдесят девятом. Щёлк, щёлк. Перебрасывались костяшки памяти.
– Катя, – сказала она медленно, – а если так. Если это Игорь, значит, он копировал подпись с моего токена. Но токен — это же не просто подпись. Это программа. Её надо активировать паролем. Мой пароль никто не знает. Я его меняю раз в месяц и держу в голове.
– Значит, он его как-то выудил.
– Как?
Они замолчали. За окном гудела машина, плакал младенец в соседней квартире, вдалеке кто-то включил перфоратор. Обычный городской вечер.
Далее глава 2: