Не родись красивой 207
У Полины, всякий раз, как выпадала возможность остаться с Кондратом наедине или хотя бы подойти к нему поближе, она не упускала случая.
— Кондрат, а как там Митька? — спрашивала она.
Вопрос этот вырывался у неё небрежно только на первый взгляд. На самом деле в нём жило всё — тревога, надежда, тоска, девичье нетерпение, с которым сердце ждёт хотя бы самой малой весточки о дорогом человеке.
Кондрат отвечал не сразу, будто и сам сперва примерял слова так, чтобы не сказать лишнего и всё же не мучить сестру неопределённостью.
— Скажу, сестрёнка, честно, пока не знаю. Думаю, не пропадёт. В крайнем случае, от голода и от холода не умрёт. В детдоме это тебе не на мамкиной печи сидеть, но выжить можно. А он парень упрямый и с головой.
От этих слов Полинка чуть побледнела, но тут же снова вскинула на брата свои беспокойные глаза.
— А я могу ему написать письмо?
Спросила быстро, почти с жаром, будто давно уже носила в себе эту мысль и теперь решилась выговорить вслух.
Евдокия, став случайной свидетельницей разговора, слушала сперва с вниманием, даже с живым интересом. Ей тоже хотелось знать, как там Митька, что с ним, не пропал ли. Деревня и впрямь переживала за мальчишку. Но сейчас её задело другое. Совсем другое.
— И чего это ты, бесстыжая, выдумала? — зыркнула она на Полинку. — Чтобы девка сама первой парню на шею вешалась? Где это видано? Срам-то какой! Бесстыдница!
Чем дальше она говорила, тем сильнее распалялась. В ней откликались не только старые порядки, не только материнская строгость, но и страх — тот самый крестьянский страх перед всяким лишним шагом, перед девичьей вольностью, перед судьбой, которая может обернуться бедой, если вовремя не одёрнуть.
— Мамань, да ладно тебе со своими порядками! — бросила Полина и с надеждой посмотрела на Кондрата.
Но тот не стал поощрять девчонку.
— Слушай, что мать говорит, хуже не будет, — глухо буркнул он.
И всё же, помедлив, уже мягче, по-доброму добавил:
— Сам всё узнаю, пришлю тебе адрес. Ему приятно будет получить весточку. Только он значится под другой фамилией и из другой деревни. Поэтому в словах будь аккуратней. Иначе подведёшь Митьку. И не только Митьку — и меня в том числе.
После этих слов Полинка сразу посерьёзнела. Словно только теперь по-настоящему почувствовала, что за её девичьей тоской и желанием написать, стоит не одна только сердечная история, а жизнь хрупкая, опасная, требующая осторожности в каждом слове.
Но Евдокия и тут не унималась.
— Нечего никаких писем писать и никаких адресов ей не присылай, — тут же зашипела она. — Бестолковая ещё! Матку с батькой у Митьки бесследно угнали. Не приведи, Господи, такую судьбу. Так что обойдёшься без писем.
Полина повесила голову. Она смолчала, будто даже согласилась. И, видно, в глубине души понимала: мать, как всегда, по-своему права. Судьба у Митьки и впрямь была такая, что одно письмо могло обернуться не радостью, а бедой. И всё-таки сердце своё она унять не могла.
Перед самым отъездом Евдокия опять тихонько подловила Кондрата и шепнула ему с той же материнской настойчивостью, в которой было больше заботы, чем строгости:
— Ты, сынок, Польке никакого адреса Митькиного не давай. Пускай маленько порастёт. Глядишь, в голове-то и прибавится. А там уж — как Бог даст.
— Ладно, мамань, не переживай, — ответил Кондрат.
Сказал спокойно, чтобы успокоить её.
Полине тихо посоветовал:
— А ты, сестрёнка, Митькины письма мне присылай, а я уж ему переправлю.
Полина сразу вскинула на него глаза, и в них вспыхнула такая радость, что Кондрат невольно усмехнулся. Она быстро, почти счастливо закивала головой. В эти минуты он снова был для неё тем самым старшим братом, который всегда может найти выход из положения, даже там, где, кажется, и выхода-то нет.
**
Николай был на грани. Весь его план, который он так долго и упорно выстраивал в голове, теперь трещал по швам. Ещё с начала весны в лагерь стали прибывать новые представители конвойных войск. Это известие сразу оживило старослужащих. Те, кто уже пережил здесь не одну зиму, кто успел вымерзнуть душой и телом, словно воспряли. Люди ходили с иным выражением лиц, сдержанно, но ясно оживлённые одной мыслью: наконец-то и на их улицу пришёл праздник. Наконец и их отпустят со службы.
Когда были объявлены первые три фамилии счастливчиков - известие пронеслось по лагерю, как весть о чуде. Красноармейцы уже вовсю строили планы о возвращении домой. Каждый из них говорил так, словно уже одной ногой выбрался из этой приисподни, где человеческая жизнь ничего не стоила.
Колька в эти дни ещё с большим прилежанием старался угодить Павлу Еварестовичу. Он и прежде был аккуратен, исполнителен, услужлив, но теперь эта старательность приобрела особый оттенок. Он ловил чужие взгляды, угадывал распоряжения наперёд, являлся вовремя, всё делал чётко, без осечки, без недовольства. Павел Еварестович доверял ему всё больше. И не только он. Многие уже знали: Миронов поручение выполнит. Не забудет, не перепутает, не увильнёт. И потому всё чаще обращались именно к нему — то с одной просьбой, то с другой. Николай никому не отказывал. Работал, служил, крутился, сжимая зубы, и всё сильнее, всё нестерпимее мечтал о доме.
А потом пришла вторая очередь демобилизации.
Список уволенных оказался длиннее прежнего. Николай увидел бумагу издали, почувствовал, как у него внутри всё натянулось, сжалось, поднялось одним горячим комом к горлу. Он читал фамилии торопливо, с жадностью, почти задыхаясь. Пробегал глазами строку за строкой, как человек, который ищет в списке не одно только имя, а саму свою жизнь, своё спасение, своё право наконец вырваться отсюда. Но своей фамилии он так и не нашёл.
И в ту минуту будто что-то оборвалось в нём.
Расстройство было таким сильным и глубоким, что он даже перестал есть. Хлеб не лез в горло. Всё в солдате отвернулось от жизни, которая дала ему надежду и тут же с холодной точностью отняла её обратно. Слишком близко он уже подпустил к себе мысль о возвращении. Слишком ясно видел Ольгу. И теперь этот удар пришёлся прямо в самое больное место.
— Хочешь от бессилия помереть? —спрашивал его Гришка.
Но Колька только смотрел из-подлобья и ничего не отвечал. Он так рвался к Ольге, что любая минута теперь казалась ему часом, а день — бесконечным, как дурной сон, из которого нет выхода. Всё, что прежде ещё можно было терпеть, теперь стало почти невыносимым.
Николай даже попытался задать вопрос Павлу Еварестовичу. Подступил к нему с той осторожной, почти унизительной сдержанностью, какая сама по себе уже причиняла ему внутреннюю боль. Но тот только изобразил недовольную гримасу, ничего не ответил и, повернувшись, ушёл. Будто вопроса и не было. Будто Миронов и не имел права спрашивать о своей судьбе.
Колька остался стоять в полном недоумении.