Тык. Тык. Тык.
Этот звук я слышу до сих пор — даже когда тихо. Монотонный, напористый, почти живой. Мотор «Стрела» не торопился. Он просто шёл. И тащил за собой всё, что ему доверяли.
Мне было шесть лет, когда дед первый раз взял меня на Оку. Не просто на Оку — на ту самую, где в разлив вода уходила на пятнадцать километров в стороны. От Мокши до Мурома. Гладь без края. И мы в маленькой лодке — дед за мотором, я с лещами шириной с мою детскую грудь.
Он был немолодым человеком. Молчаливым. Из тех, кто не объясняет — просто делает.
В 1942-м дед переправлял солдат через Волгу под Сталинградом. Туда — на правый берег, под огонь. Оттуда — раненых, на левый. Под шквальной немецкой артиллерией. Под авиацией. Ночью, днём, снова ночью. Я однажды попросил его рассказать. Он посмотрел мимо меня и сказал: «Об аде не рассказывают, внучек. Его только видят».
Больше я не спрашивал.
И вот этот человек, видевший настоящий ад, каждое лето выруливал на старое русло реки. Рано. Пока других не было на воде. И мы с ним мчались на полной скорости — а потом дед глушил мотор, и мы тихо подплывали к кувшинкам. Жёлтым и белым. Сидели. Молчали. Долго.
Я только сейчас понимаю, зачем он это делал.
«Стрела» выпускалась с 1953 по 1965 год. Первый советский серийный лодочный мотор, предназначенный именно для продажи населению, — не для военных нужд, не для рыболовецких артелей, а для обычных людей. Простая конструкция. Надёжный одноцилиндровый двухтактный двигатель мощностью 5 лошадиных сил. При грамотном уходе мог работать тридцать лет и дольше.
У деда была «Стрела» ещё с конца пятидесятых.
Но к тому лету, когда мы тащили тяжеленный бревенчатый плот, в загашнике у него уже стоял «Вихрь» — подарок друга-фронтовика. Мощный, современный, быстрый. И всё равно дед выгнал из загона старую «Стрелу».
Зачем?
«Жрала меньше», — объяснял дед. Хотя в те годы на бензин не смотрели. Сосед приезжал на «Захаре» — наливай, сколько надо. Дело было в другом. «Стрела» при малой скорости давала максимальную тягу. «Вихрь» — он быстрее. Но тяжёлый плот мог и не потянуть. А «Стрела» тянула. Медленно, методично, без суеты.
Это, кстати, метафора целого поколения.
В семидесятые рынок накрыло волной «Ветерков». Сначала «Ветерок-8», потом «Ветерок-12». Выпускал их Ульяновский моторный завод — те же руки, что делали авиационные двигатели. Мотор получился неприхотливым, тяговитым, с хорошим крутящим моментом на низких оборотах. Речники его полюбили. Единственный минус, который помнят все без исключения: «Ветерок» иногда долго не заводился с ручки. Дёргаешь, дёргаешь — а он молчит. Потом как заорёт.
«Москва» появилась в пристройке деда немного позже. Большая, толстая, с синей полукруглой крышкой. Дед привёз её из столицы — тогда это был дефицит, и снова помог друг-фронтовик, выбил со склада. Мощность — десять лошадиных сил, для своего времени это был серьёзный агрегат. Производство наладили на Московском мотоциклетном заводе — том самом, где до этого собирали мотоциклы «ИЖ» и «Москва».
Дед ставил «Москву» в двухсотлитровую бочку с водой. Заводил. Подёргает ручкой, послушает. «Уж больно шустрый», — говорил. И убирал обратно.
Я всегда немного боялся заходить в ту пристройку. Прохладно. Темновато. И на стеллажах — они. «Стрела». «Ветерки». «Москва». «Вихрь». Все исправные. Канистру бензина — и в лодку.
«Вихрь» появился в советских магазинах в 1962 году и сразу занял особое место. Выпускал его Куйбышевский завод — ныне это Самара. Восемнадцать лошадиных сил, алюминиевый корпус, защитная крышка стального цвета. Как у инопланетянина, если честно. Округлый, чуть толще «Москвы», и — как мне казалось тогда — более престижный. Почему? Не знаю. Просто казался.
Дед любил «Вихрь» на лёгкой алюминиевой лодке. Именно с ним мы и гнали по старому руслу — мне уже было семь, я сидел на носу и щурился от ветра.
А потом тишина. Кувшинки. Дед с сигаретой.
Вот что интересно: в исходнике этой истории — маленький диалог. Дед и внук у плота. «Зачем мы зачалили, мы же на рыбалку ехали?» — «Так попался же, вот и причалили. Летом высохнет, напилим, расколем, на зиму хватит». А потом внук про дубы за избой: чем не дрова? И дед: «Цыц. Ежели все будут дубраву пилить, кто же Оку питать будет».
Мне было шесть. Я не понял тогда ни слова.
Потому что это была не лекция по экологии. Это была система ценностей. Тихая. Без объяснений. Передаётся не словами — поступками. Вот так бросить плот, вот так не тронуть дубраву, вот так выйти на рассвете и сидеть у кувшинок.
Поколение, которое видело Сталинград, умело ценить тишину.
Советские лодочные моторы — не просто техника. Это целая эпоха, которую сложно объяснить тем, кто не жил в ней. Дефицит, при котором нужный мотор «выбивали со склада» через фронтовых друзей. Бензин, который лился без счёта — «наливай, сколько надо». Реки, на которых в будний день рано утром не было почти никого.
«Стрела» давно пылится в гаражах или уже ушла в металлолом. «Ветерки» — те ещё встречаются на воде, старые рыбаки говорят, что новые с ними не сравнятся по ресурсу. «Вихрь» стал легендой — его до сих пор чинят, ищут запчасти, передают от отца к сыну.
Дед умер. Ока осталась. Дубрава — тоже.
И я до сих пор не могу слышать звук лодочного мотора равнодушно. Тык. Тык. Тык. Медленно, методично, без суеты. Тащит всё, что доверяешь. Главное — не торопись.
Он знал это лучше всех.